Глава 13

Ольша плакала всю ночь.

Сперва открыто, и Брент ласково гладил её по плечам и бормотал что-то утешительное. Потом утёрла глаза, сходила умыться, свернулась клубочком в его объятиях. И ещё несколько часов плакала очень тихо, почти неслышно, кусая пальцы и давя рыдания. И думала, наверное, что он не замечает, но Брент, конечно, замечал.

Она вся дрожала. Худенькая спина тряслась. Прерывистое дыхание: то задушенные всхлипы, то попытки жадно схватить воздух. Иногда она затихала, и Брент задрёмывал, — а потом просыпался снова, когда её разбирал новый приступ истерики.

Что с этим делать, было не ясно. Утешать, успокаивать — но как? И какой панической чуши она себе придумает, если он сейчас двинет в её сторону хоть пальцем? Так и не придумав ничего умного, Брент просто лежал, отогревая её собой, и мрачно размышлял о том, что некоторых любителей анекдотов стоило бы вывешивать за яйца прямо со Стены. И лучше бы раньше, чем они превратятся в прекрасных мёртвых героев.

Под утро Ольша всё-таки уснула: кажется, не столько успокоилась, сколько вымоталась. И разбудила его всего через несколько часов, робко тронув за плечо.

— Доброе утро, — она улыбалась. — Уже девять, и я подумала…

Брент потянулся, проморгался и прищурился, пытаясь хоть что-то разглядеть за световыми пятнами.

Если бы не припухшие глаза, по Ольше нельзя было бы догадаться, что вчера что-то пошло не так. Она была свежа, волосы ещё немного влажные после умывания, на лице тёплая чуть смущённая улыбка. Верхние пуговки рубашки были расстёгнуты, и в вырез выглядывали изящные ключицы и аппетитная ложбинка. Голые ноги, мягкие руки… это что, тот самый обещанный утренний секс?

Не то чтобы Бренту не хотелось секса. Но впечатление было такое, будто он вышел голым на оставленное тангами поле. Тихо-тихо, воздух влажный от росы, пахнет травой и утром, свиристят птички, шумят берёзы, и где-то здесь висит смертоносная конструкция, которая снесёт всю эту пастораль к херам собачьим, как только Брент заденет невидимый щуп.

Ольша тем временем скользнула под одеяло, устроилась рядом, положила ладони ему на грудь. Заглянула в лицо доверчиво. Коснулась губами его подбородка, потёрлась носом о шрам на шее…

Он что, не заметил за пересоленным рагу мухоморов, а потом всю ночь смотрел сны, порождённые безумным грибным сознанием? Вот уж интересные фантазии, не замечал за собой таких раньше.

Брент погладил её по щеке и придвинулся ближе, позволив девушке ощутить бедром вялый утренний стояк. Она чуть заметно вздрогнула, — не следил бы внимательно, не заметил.

Не привиделось.

Брент откинулся на спину, заложил руки за голову и сделал несколько глубоких шумных вздохов.

— Ольша, — строго сказал он, — не надо.

— Почему?

А лежать с ней вот так всё равно было приятно. Гибкое, хрупкое девичье тело, податливое, нежное. Она была такая живая вчера, вздумала мухлевать, вредничала, и так целовала… Брент не отказался бы вернуться в ту сцену, пусть даже она и не заканчивалась интимом.

Почему, почему… потому что даже если она сейчас действительно даст, а не разрыдается на подходе, Бренту нужно будет потом самому съездить себе по роже.

Так что вместо всяких приятностей он скинул с себя одеяло и прошлёпал босыми ногами до ванной, а потом, посвежев, уселся на кровать спиной к стене и поманил к себе Ольшу. Она с готовностью придвинулась ближе, закинула руки на шею, а затем и вовсе пересела к нему на колени. Тоненькая, хрупкая, Ольша как-то удивительно правильно умещалась в его объятиях.

Брент ласково поцеловал её в макушку и, посомневавшись, всё-таки спросил:

— Он был с тобой груб?

Ольша вскинула голову:

— Кто?

— Этот… Лек.

— Лек? — она сдавленно рассмеялась. — Нет, нет! Ты что… то есть… я помню, что ты не очень думаешь про Лека, но он бы никогда так… Лек был замечательный, он был хороший друг, он меня не…

Она никогда не упоминала в своём прошлом никого, кроме Лека.

— Но тебе было с ним плохо? Он делал тебе больно, не понимал отказов?

Ольша нахмурилась. У неё это почему-то выходило очень забавно, как будто она разбирала особенно сложную стихийную конструкцию.

— Мы были вместе, — наконец, сказала Ольша.

— И как это связано?

Она смотрела на него растерянно. Конструкция никак не решалась.

— Некоторые мужья таскают жён за косы, — терпеливо напомнил Брент, — жёны бьют мужей сковородой, а парни считают смешным, что у девушки «болит голова». Быть вместе — не панацея. Он не слышал твоего «нет»?

— Но я не говорила ему «нет». Ну, кроме женских дней, но тогда я могла… по-другому…

— Ты просто делала, как он хочет? А чего хочешь ты — он не спрашивал, а ты не говорила?

Только придумывала, видимо, как запихнуть в себя крем, да ещё и так, чтобы он не заметил. «Это не потому, что я тебя не хочу»…

— Я была не против, — твёрдо сказала Ольша, явно не осознавая разницы между «хочу» и «не против». — Брент, при чём здесь это? Если ты про вчерашнее, то я… прошу прощения. Это ничего не значит, это просто нервы, я… мне немного трудно, но сегодня я в порядке, и мы можем… если ты, конечно, хочешь. Мне казалось, что ты хочешь. Если больше нет, то…

Он поцеловал её. Бережно, но весомо. Ольша безусловно не была в порядке, и вряд ли на самом деле «они могли» хоть что-нибудь, но на простые ласки она отзывалась хорошо, и Брент счёл их вполне безопасными.

— Дело не в Леке, — упрямо повторила Ольша, снова спрятавшись у него на груди. — Лек был замечательный, мы были вместе, и… было всякое, но… но дело не в Леке. Я вчера… это не из-за Лека. Было другое. Плохое. Если бы у меня до этого не было Лека, я бы, наверное, вообще…

Брент осторожно прижал её к себе, погладил по спине, поправил одеяло. И сказал хрипловато:

— Ты можешь рассказать мне, если хочешь. Я слышал, от этого становится легче.

— Я… Там нечего рассказывать. Нечего.