Глава 5

Была ли в посёлке воздушная почта, Ольша не знала, и Брент отправился выяснять это у служащих гостевого дома, да так и пропал почти на час. Даже чертежи не убрал, растяпа, а они ведь секретные! Правда, без печатей почему-то, чертежи как чертежи. Это ему, получается прислали в Ладеравь, в Рушке у него не было при себе этой папки. А запросил он их откуда — из Бади? И у кого?

Ольша поскорее собрала бумаги, разложила листы по порядку, смотала чертежи в рулон и перевязала бечёвкой. Убрала в сумку. Прошлась из угла в угол, нервно кусая губы. Хотела дойти до умывальной, но та была на противоположном конце коридора, а Ольша опасалась оставлять документы в комнате. А тащить их с собой — мало ли, вымокнут…

Так она нервничала, пока Брент не вернулся. Изложила свои тревоги про охрану сверхценных бумаг, но он только посмеялся невесело:

— Кто знает, что брать, украдёт так или иначе. А кто не знает — не полезет.

И повёл её вниз, ужинать. Правда, сумку всё-таки прихватил с собой, и жевал как-то меланхолично, без привычного довольства, хотя еда была ничего.

Ольша поглядывала на Брента. Искоса, или из-под опущенных ресниц, или мельком. И только теперь замечала: а он ведь странный, Брент. И не только потому, что зачем-то возится с проблемной девчонкой, которая даже ему не даёт.

Он военный, он служил не меньше пяти лет, и — в отличие от Ольши — по специальности, в серьёзной должности. Он не может не знать, что такое секретные документы, и почему их не показывают посторонним. Он должен понимать, что такое приказ, и не должен сомневаться, станет ли докладывать. А Брент был странный. Какой-то отдельный, себе на уме.

Какое-то время Ольша даже обдумывала, не может ли всё-таки Брент быть каким-нибудь неправильным тан-жаве, который считает русла Жицы исконной тангской территорией и поклоняется золотому буйволу. Но это, честно говоря, было больше смешно, чем тревожно.

И вечером, просушив волосы и разгладив горячей ладонью ночное платье, она потушила лампу, забралась к нему под бок, устроила голову на плече и, тихонько мурлыкнув, потопталась кошачьими лапками по его боку.

Улыбался Брент ласково, — так, по крайней мере, казалось в полумраке, разрезанном желтоватым отсветом уличного фонаря.

— Не сегодня, котёнок. Ладно?

— Ммм?

— Расскажи лучше что-нибудь.

Ольша потёрлась об него головой, а потом спросила серьёзно:

— Страшилку?

— Можно и страшилку, если хочешь.

— А ты хочешь?

— Я?

— У тебя тоже было… достаточно страшного. И ты сам сказал, что, если говорить… что от этого легче. Оно правда… легче. Не сразу, потом. Ты можешь рассказать мне, если хочешь. Или, если не хочешь…

— Тебе-то это зачем?

— А тебе?

Может быть, Ольша не очень понимала в отношениях. Но несложно разглядеть в Бренте каменного мужика, который привык, чтобы в него плакали, и не умеет делиться сам. Такой свободный как будто, умеет называть эмоции словами и находит, что сказать так, чтобы…

Кто утешает его самого?

И Ольша снова мурлыкнула. Помолчала немного, выбирая из сотен ужасных кадров какой-нибудь подходящий. И сказала:

— Знаешь, я представляла… кровавые реки, поля из трупов. Но такого не было на самом деле. А было, это в самом начале… утром, с Леком, меня очень качало, я пошла к речке, я знала, где речка, я вышла, а её не было. Обугленная каменная полоса, как траншея от фугаса, и всё укрыто пеплом, как снегом. И в этом пепле искры моей силы. Это была… такая фантастика. Так ведь не бывает, да? А если так бывает, то вообще всё бывает. Вот я обернусь сейчас, а там инопланетянин, зелёный и с тремя глазами.

Брент хмыкнул и только теперь приобнял её за плечи.

— Мне ещё неделю казалось, что я сплю. Я читал доклад перед королевичем. Бронированный бункер, все такие серьёзные. В углу ручная машинка с лезвиями, чтобы перемалывать документы. Я читал и думал, что нельзя смотреть вниз. Потому что если мне такое снится, в этом сне на мне точно нет штанов.

— Посмотрел в итоге?

— Не.

И это была глупость, конечно. Инопланетяне, штаны. Они смеялись над этим, хрипловато и невесело. А потом говорили дальше.

Ольша рассказывала, как сходила с ума от горя в лазарете. Лек уходил, она знала, что он уходит, а он не знал, и она врала, что лекарства действуют, не наркотики, а лекарства, хотя он, может, ничего и не слышал. Что она записала под его диктовку письма, матери и сестре, ужасные, страшные письма, а потом внизу, под короткими словами Лека, написала от себя, когда он умер и где похоронен. Что она не могла ни есть, ни спать, как будто тело разучилось жить и решило, что она на самом деле умерла тоже.

Брент говорил, что у него была служебная шкатулка воздушной почты, на два отделения, с линиями до башни и до штаба в городе. Что у него было свидание, девушка приехала в гости к отцу, и Брент сорвался в увольнительную, и они целовались, а потом звякнул колокольчик в шкатулочке. И вот эти два шага между кроватью и столом были бесконечные, невозможные. И что потом ещё много месяцев он вздрагивал каждый раз, когда звенел колокольчик. И что до сих пор силой заставляет себя расклеивать свитки писем, чем короче — тем страшнее.

Ольша объясняла суетливо, запальчиво, как правильно ночевать в снегу, и на какой счёт дышать, и что беречь нужно больше всего пальцы и ступни. Брент перечислял отстранённо, что на расчёт всегда нужно время, и его почти всегда слишком мало, и каждая минута твоего тугодумства может стоить кому-то жизни.

Это была очень странная ночь. Они не зажигали ламп, и в темноте не было видно лиц, но Ольша откуда-то знала: он плакал тоже. Молча и так, чтобы она не заметила. И все слова были ужасные, и рождались они медленно, через режущую боль, через стыд, через отвращение, через страх. Но вместе с ними выходило что-то ещё, как будто воспоминания были капсулами яда, а теперь их прокололи иглой, и отрава вытекала наружу.