Глава 16

В темноте все ощущения становятся ярче и острее, они нарастают, заполняют собой всё нутро, накрывают с головой. Невозможно отвлечься от того, как распирает внизу, и это чувство было таким ошеломляющим, что оно, кажется, само никак не помещалось в Ольшу.

Член входил медленно, и у неё была возможность понемногу осваиваться и привыкать. Он большой, но внутри всё уже распалённое, отзывчивое, скользкое, и немного дрожит в ответ на каждое движение. Напряжённо и нервно, но ещё не больно. Не было ни жгущей сухой рези, ни треска разрыва, ни горячего, едкого, мокрого ощущения льющейся крови.

Пока было только жарко, и сам собой открывался рот. Она изо всех сил пыталась надышаться и наполниться воздухом, как будто это могло помочь впустить в себя больше.

Он был довольно глубоко, но ещё не так, чтобы это было неприятно. Скользнул немного назад, даря короткое облегчение, медленно вошёл снова, и ещё раз, и ещё, и Ольша изо всех сил вцепилась в мужские плечи.

— Милая? Мне остановиться?

— П-продолжай.

Ощущение наполненности — на грани с разрывающей болью. Тело сжималось в ответ на каждое движение, пытаясь вытолкнуть, сбежать, спастись, но от этого было только хуже. Можно уговорить себя потерпеть немного, но мучительное ожидание тянулось и тянулось, вдоль позвоночника холод, и оставалось от силы несколько мгновений до того, как кровь…

Ольша распахнула глаза. В темноте массивная фигура над ней казалась огромной и совершенно чужой. Чёрно-серая тень, как все те тени, что живут в углах и ждут своего часа, чтобы превратиться в чудовищ. Огромные руки, которым ничего не стоит сдавить её шею и сжимать, сжимать, сжимать, пока когти не вспорют горло и не сомкнутся внутри трахеи. Неподъёмная тяжесть, могильная плита на груди, и не вдохнуть, не двинуться. Пустота вместо любимого лица, безразличная маска голема, чёрные провалы на месте глаз, и сколько ни кричи, он только искривит губы, ударит по лицу, хруст в шее, звёзды в глазах, металлический привкус во рту, и сила…

Нет, нет! Это всё уже было, это ненастоящее, а сейчас другое, другое!

И она зажмурилась и вытолкнула из себя едва слышное:

— Брент… Брент, я…

— Котёнок?

— Я… я…

Мысли путались, воздуха не хватало. Ольша и хотела бы объясниться, но не могла, только жалко скребла пальцами по постели и отчаянно пыталась удержаться на том гребне страха, где она ещё хотя бы частью себя отличала настоящее от кажущегося.

Прохладное прикосновение воздуха внизу — мужчина отстранился и откатился в сторону. Ольша сразу свела колени, мышцы сжались до болезненного спазма, по телу прокатилась дрожь. Съёжилась, сжалась, пытаясь стать меньше, провалиться в темноту и перестать быть.

— Ольша? Я сделал тебе больно?

— Зажги… свет. Пожалуйста…

— Конечно.

Щёлкнула спичка, и только тогда Ольша решилась открыть глаза.

Угол комнаты: потолок и верх стены белёные, нижние две трети — в жёлтых обоях в полоску. Картина на доске с яркими оранжевыми цветами. Стул у кровати, на нём кучей свалена выпотрошенная сумка. С изголовья кровати свисало голубое ночное платье.

Брент сидел рядом, комкая снятый презерватив. Чуть дёрганые нервные движения, встревоженное лицо.

Брент. Добрый, заботливый, замечательный Брент, а вовсе не…

Ольша всхлипнула, вцепилась в его руку, прижалась к ней, как утопающий хватается за обломок мачты. Она жива, она в порядке, ничего страшного ещё не случилось, он остановился раньше, чем…

Брент улёгся рядом, притянул её к себе, и Ольша с готовностью ткнулась носом ему в шею. Брент пах Брентом, теплом и спокойствием. Тем самым Брентом, с которым всегда и всё было хорошо: и работать, и спать в обнимку, и болтать обо всякой ерунде, и целоваться, и просто сидеть рядом. Бренту было легко доверять, и Ольша ни на мгновение не сомневалась, что он не обидит её и не сделает больно, что с ним не нужно будет терпеть и ждать, пока всё закончится, и уж конечно от его любви не останется синяков и травм, которые стыдно показать медичке.

Она не сомневалась. А глупое тело вдруг вспомнило всё сразу, и только теперь, когда Ольша понемногу восстановила дыхание, успокоилось. Расслабилось, размякло. Прильнуло ближе, впитывая тепло объятий.

Тело успокоилось — а Ольшу накрыло стыдом, как волной.

О стихии, она остановила его прямо в процессе. Сама захотела, сама полезла, он ведь беспокоился, переспрашивал, но она всё равно настояла, а теперь…

Он ненавидит её теперь, наверное.

— Прости… прости, пожалуйста. Мне нужна минутка…

— Всё хорошо, котёнок. Всё хорошо. У тебя есть сколько угодно минуток. Хочешь поговорить?

Ольша замотала головой и спряталась у него на груди. Конечно, он разочарован, это невозможно скрыть. Но даже теперь он обнимал её за плечи, мягко и бережно, и негромко говорил что-то утешающее.

Слова путались у Ольши в голове. Это были какие-то неправильные слова, — что не нужно извиняться, что она молодец и заметила, как что-то пошло не так, что её комфорт важен, и он может остановить его в любой момент, и что нет, всё равно не нужно извиняться, и что даже если бы он прям-вот-совсем-уже-почти-кончал, он бы всё равно остановился, потому что она человек, и они занимаются сексом, а не он дрочит об женщину, — в общем, всякая чушь без какой-либо связи с реальной жизнью. Ольша слушала их, как волшебную сказку, не особенно вдаваясь в смысл. Какая разница, о чём сказка, если она рассказана любимым голосом? Важно только, что это его голос, его руки, его лицо. Всё это он, всё это с ним.

Ольша обвила его шею руками, ласково потёрлась носом о шрам на шее. И потянулась к нему губами.