Глава 18

Ольша проснулась от того, что спружинила кровать, а поясницу коротко куснула прохлада. Потом за спиной завозились, Брент притянул её к себе огромной лапищей так, что свернувшаяся клубочком Ольша была завёрнута в него почти целиком. Одеяло вернулось на место, но сон уже ушёл.

Она потянулась, зевнула. В комнате плавал серый сумрак. Брент пыхтел ей в макушку и велел ворчливо:

— Ты спи, спи.

— А который час?

— Восемь с чем-то, но там такая погодка, что до обеда точно никуда не двинемся.

Ольша подняла голову. Завозилась, повернулась. Брент не спал, просто лежал рядом, большой, тёплый и пахнущий мылом. За окном шумело дождём, но раньше он ни разу не откладывал работу из-за погоды, да Ольша и не просила, хотя выматывалась от конструкции и прогревания мокрой повозки.

Брент закатил глаза:

— Да ты выгляни!

Вставать не хотелось. Лежать в тепле, греясь об него, было куда приятнее, чем шлёпать по холодному полу к окну. Но любопытство пересилило, и Ольша всё-таки выбралась из кровати.

Погодка была и правда чудесная, в такую даже шитаки сочтёт за благо куда-нибудь спрятаться. Вода била тугими струями, оставалась на откосе белёсыми мёрзлыми кляксами — не совсем дождь, не совсем снег, — а между ними здесь и там стучали градины, то совсем мелкие, то крупные, с яйцо размером.

— Так что ты спи, — Брент широко зевнул. — Закончим тогда сегодня попозже.

Ольша покачалась с носка на пятку, наблюдая за дождём — из окна им любоваться хорошо, а на улице быстро стало бы не до красоты. Отлучилась в ванную, сполоснулась и почистила зубы. Заползла к Бренту под тёплый бок, толкнула в плечо так, чтобы уложить на спину, устроила голову на его руке, закинула ногу на бедро.

Брент не сопротивлялся, только посмеивался. Ольша зябко подёрнула плечами и выдохнула под одеяло тепло, а потом мурлыкнула и потёрлась носом о его шею. И пожаловалась:

— Я не понимаю.

— Мм?

— Не понимаю, почему снежинки не получаются. Почему иногда снег, иногда град, а иногда вон та мокрая дрянь? Они же почти одинаковой температуры и все состоят из воды!

— Мм…

— Надо поймать какого-нибудь водника, — кровожадно постановила Ольша. — И пытать его, пока…

— Ну, Таля помучай, пока будем в Воложе.

Мысли в голове были по-утреннему вялые, медленные, но Ольша всё-таки вспомнила: Таль — это брентов младший брат, водник, и он на войне потерял ногу.

— А он разбирается?

— Понятия не имею. Ты это, когда он будет подкатывать, пни его прям в костыль, не стесняйся.

— «Когда»? — хихикнула Ольша. — Не «если»?

Брент в ответ обнял её за плечи. Тёплая ладонь выписывала на спине узоры: окружности, дуги, линии. Брент как будто в задумчивости рисовал на ней фигуры, как октаэдры в тетради. А ответил ворчливо:

— Ну, у него всегда был вкус.

Ольша муркнула и потёрлась носом о его кожу. У неё, в конце концов, тоже был вкус, и в её вкусе был Брент, замечательный добрый Брент, а не какие-то там незнакомые мужики, готовые подкатить к кому попало!.. И даже если этот водник сможет объяснить ей про снежинки, это вовсе и не повод слишком улыбаться!..

Да и вообще, может, она ему ещё и не понравится. Это Брент рассказывает Ольше, будто она красавица, но у Ольши тоже есть глаза, и этим глазам всё в зеркале прекрасно видно: и осунувшееся лицо, и шелушащаяся кожа, и общий заморенный вид. Стрижка стала, конечно, лучше, но она теперь была почти неприлично короткая и скорее портила ольшины черты. И одежда… её гардероб — настоящая катастрофа; мама схватилась бы за сердце, если бы увидела это; нет даже ни одного сколько-нибудь приличного платья, чтобы хотя бы нашить на него кружевной воротничок для нарядности; у неё огромные мужицкие ботинки вместо туфель; да что там — Ольша ведь даже не носила чулок…

За этими мыслями Ольша не сразу заметила главное.

— А мы разве… как-то увидимся с Талем? В смысле, ты-то конечно, а я…

— Так он живёт с родителями.

Ольша подняла на Брента беспомощный взгляд, и он пояснил ворчливо:

— В Воложе задержимся на три-четыре дня, мне нужно будет встретиться кое-с-кем. Заодно в комиссариат можно, документы тебе сделаем. А у родителей дом, зачем платить за клоповник?

Он не забыл про её документы. А ещё он что же — планирует остановиться в доме родителей?

Он собрался знакомить её с родителями?

Её? Со своими родителями?

Ольша хватанула воздух, как рыба, и спряталась в его подмышке.

Нет-нет, она вовсе не была дурочкой. Любовь — это всего лишь чувство; она грела Ольшу изнутри не меньше родного пламени, но если сила умела становиться чем-то реальным, то любовь… любовь была только для неё, для Ольши. И она всегда знала, что из этого ничего не может получиться. Он нанял её по контракту, они целый месяц пёрлись вдвоём по пустынным дорогам и разделили всякое, от хлеба до ночных кошмаров. Наверное, с его стороны была симпатия, странно думать, что он стал бы иначе так с ней возиться.

Симпатии заканчиваются. Симпатия — это щекотливое, пузырящееся, лёгкое, как игристое вино, и опьянение от неё такое же: быстро бьёт в голову и легко развеивается. Становится хорошим воспоминанием сразу же после расставания, а затем и вовсе растворяется, забывается.

Но родители?

Нет, нет. Наверное, ему действительно жалко денег. В конце концов, он уже очень потратился за эту поездку. К тому же, он давно не видел семьи, конечно, он хочет провести с ними больше времени, а Ольша просто не будет мешать, и…

Это всё были логичные, хорошие мысли, но внутри у Ольши уже искрилось другое. Робкая нежная надежда, что, может быть, она понравилась Бренту чуть больше, чем кажется на первый взгляд. Что, может быть, он захочет и после контракта…

Рука на спине всё так же выписывала узоры, и от этих касаний по телу пробегали мурашки. Брент был тёплый и отзывчивый, а от его близости Ольше уже давно надёжно туманило голову. Она обвела пальцами шрам на шее, ласково коснулась уха, погладила щёку. Долгий взгляд глаза в глаза, а потом Брент шепнул:

— Между прочим, светло.