Глава 4

— Ах ты засранец! Бессовестная ты скотина! Что вот стоило написать заранее, а, а? Я бы енчей хоть накрутила!

Голос у Аннебики Лачки был гренадёрский, да и сама она вся была всё равно что статуя великой воительницы прошлого. Аннебика была лишь на полголовы ниже своего сына, что делало её не просто дылдой, а кандидаткой на какой-нибудь местный рекорд роста. Внушительная, широкоплечая и мускулистая, белобрысая и плосколицая, как и положено тан-жаве, она так стиснула Брента в объятиях, что тот слегка крякнул.

Ещё Аннебика при встрече расплакалась навзрыд, шумно расцеловала Брента в обе щеки, долго трясла руки Ольши и всхлипывала, а потом много суетилась, собирая стол и сокрушаясь, что «в доме нет совсем ничего вкусненького».

По меркам Ольши, «вкусненького» в доме было хоть отбавляй: в многочисленных плошечках масляно блестели соленья, в печи томились овощи с рубленой птицей, а тонко раскатанное белое тесто Аннебика ловко резала ножницами на лапшу. Таль лениво строгал сыр тонкими-тонкими, почти прозрачными ломтиками. Что такое «енчи», Ольша не знала, но и без них стол не выглядел пустым.

На фоне громогласной Аннебики Ройтуш слегка терялся. Он был немного ниже супруги, сухощавый и тихий. Он брился наголо и выглядел всё время немного смущённым. Зато сразу было видно: добродушная широкая улыбка у Брента в отца, у них даже морщинки у глаз собирались одинаково.

— Подумать только!.. — кипела Аннебика. — И эта бестолочь — мой сын!.. А вы кушайте, девочка моя, кушайте, вот ещё грибочки…

— Ани, не смущай барышню.

— А не надо смущаться! Смущаться не надо, надо кушать!

Ольша разулыбалась и послушно подцепила вилкой грибочек.

Нельзя сказать, что Ольша как-то особенно представляла себе родителей Брента. Не было продуманного заранее образа, с которым она заходила бы в этот дом. И всё равно хотелось сказать: они были совсем не такие, как ей думалось.

Они просто были совсем не такие, как Ольша могла представить себе достойную семейную пару.

Всё за этим ужином было неправильно. Начать хотя бы с того, что Аннебика говорила примерно вдвое быстрее и вчетверо больше, чем её муж, — возмутительно и неприлично. В доме Ольши мама всегда сначала устанавливала тишину, в которой все бормотали положенные молитвы, а затем отец рассуждал о погоде и политике или задавал домочадцам какие-нибудь вопросы.

Ещё Аннебика, не заботясь о том, чтобы показать семью перед гостьей, вынула разномастные простые плошки, и только забавные бело-зелёные рисовые лепёшки с травами выложила на парадное фарфоровое блюдо. Нелепое сочетание: следовало уж либо принимать по-домашнему, если считать Ольшу кем-то своим, либо подавать порядочный прибор.

Ну и, конечно, никто и никогда в Садовом не стал бы, как Таль, лезть в общую миску с грибочками пальцами. Но и треснуть его полотенцем, как сделала пышущая яростью и жизнелюбием одновременно Аннебика, было в высшей степени странным решением!

Зато и сидеть за столом со снулым лицом здесь тоже было не принято. И, пока домашние беззаботно переругивались, Ольша сама не заметила, как обмякла на высоком стуле и разулыбалась.

Стулья, кстати, все были неудобные. В этом доме Ольша чувствовала себя коротышкой: стол доходил ей до груди, а на стуле она не доставала не то что до пола — даже до перекладины для ног.

— Ну, рассказывай, — наконец, постановила Аннебика.

К чаю она, надо думать, выдохлась. Чай был, конечно, из десятка разных трав, со свежими сливками, и пах одуряюще. Брент ревниво отобрал ольшину чашку, принюхался, щедро плюхнул в неё мёд и только потом передал Ольше.

— На три-четыре дня, — Брент пожал плечами. — Потом в столицу. Па, ты не знаешь, кто-нибудь из генералитета в городе?

— Лург со своими всеми, — Ройтуш облизал ложку. — У нас же парад через неделю, в годовщину снятия осады, королевич Кушир со дня на день приедет. Такой дурдом, что хоть Налиду вызывай!

— А Ренес здесь?

— Этого давненько не слышно.

— А Прачез?

— Бухает.

— Давно?

— Как ослеп, так и бухает.

Так они и переговаривались через стол, налегая на лепёшки, и Ольша быстро запуталась в именах и званиях. Адмирал Лург — это понятно, он руководил флотом, а в Воложе находилась главная королевская верфь. Ренес, кажется, был какой-то большой шишкой в артиллерии, но никаких подробностей Ольша не знала. А имя Прачеза — как и многие другие имена, — она и вовсе слышала впервые.

Откуда Брент знал всех этих — по всему выходит, что высокопоставленных, — людей? Наверное, нужно было всё-таки почитать его бумаги, потому что для Ольши Брент был просто Брентом, а он, оказывается, знал королевича Кушира лично. Пусть даже это было короткое знакомство, но всё равно…

Ольша смутно понимала, что в военные годы Брент ездил по линии фронта, куда вызывали, и решал какие-то отдельные особенно значимые задачи. Он упоминал какие-то мосты, какие-то дамбы, какие-то переправы и брустверы, и что из-под Одена его вывозили в Лимдеж разбираться с какими-то вражескими укреплениями. Понятно, что у него должно было быть порядочно знакомств.

От этого Ольша почувствовала себя особенно голодранкой. Наверное, его родители посчитают, что она спит с ним в надежде что-нибудь получить. И она ведь, должно быть, не первая такая в их доме.

Приличная, обеспеченная семья. У Ройтуша собственная практика, а ещё он консультирующий хирург в главной городской клинике. Он, оказывается, занимался черепно-мозговыми травмами и собирал голову какой-то большой шишке из генералитета.

— А ты чего? — Брент переключился на брата. — Так и заведуешь медными трубами?

— Насосами, вообще-то.

— Козыри считать разучился, да?

— Проверь!

Брент захлопал по карманам, вытащил колоду карт, и они убрались на диван. Молчаливый Ройтуш устроился в глубоком кресле с книгой, но, кажется, не читал, — по крайней мере, Ольша не видела, чтобы он хоть раз перелистнул страницу.

А Аннебика развернулась на стуле и посмотрела на гостью с прищуром.

Ольша вздохнула. Что ж, приятный ужин закончился, пришло время для допроса и оценивания сыновьей шлюхи.