Глава 9

Из порта Брент выходил с больной головой: Хадлем курил редкостно вонючий табак, да и бутылку вина — а вино было хорошее, полнотелое, насыщенное, — они вдвоём приговорили под пустую беседу, закусив только припылёнными орешками.

Покончив с делами, Комар превратился в почти приятного человека: усмехался шуткам и даже пересказал пару почти-не-секретных баек, за одну из которых Брента вполне могли сгноить в застенках. Показал он и свою новую игрушку, действительно разработку Королевского института: запертая в механизме воздушная магия раскрывалась вокруг аппарата куполом, надёжно глуша лишние звуки.

А почерк — почерк Хадлем не узнал. Но это само по себе тоже было ответом, потому что через Хадлема проходили тысячи писем для флотского штаба, и все письма от королевичей он наверняка принимал лично. Сам король, королевич Кушир, королевич Стан, королевич Ланцер, королевна Альна… кажется, проще было бы перечислить тех, чьи письма Хадлем никогда не видел.

— Королевна Ирила?

Но эту гипотезу Хадлем тоже отверг. Ирила предпочитала машинописные послания, не в последнюю очередь потому, что её почерк был собранием пляшущих кривулин.

Королевич, отдавший Бренту подозрительный приказ, не был связан с армией и не был большой государственной шишкой. Он не жил при короле — иначе знал бы про дворцы. А ещё он откуда-то знал о существовании Брента лично; Брент был, может быть, редким специалистом, но уж определённо не настолько, чтобы какие-то отдалённые от военных дел королевичи хоть раз слышали его имя!

Мог ли письмо написать не королевич? Написать-то мог; но откуда взять оттиск? Сложно представить, чтобы королевич, хорошо знающий цену своей силе, поставил печать, не читая написанного.

К тому же, вместе с самим письмом было достаточно других бумаг, в том числе и отдельный приказ неопределённому кругу лиц содействовать и не чинить препятствий, по которому Бренту и выписали путевой. Такими вещами не разбрасываются.

Было бы приятно даже, если бы к этой загадке не было совсем никаких подходящих ответов. Но по крайней мере один, к сожалению, был.

Его светлейшество королевич Нониль, хранитель Непроницаемой Стены, павший в битве герой-защитник, — он если и писал когда-то адмиралу Лургу, то было это давно, вероятно даже раньше, чем Хадлем сделал свою головокружительную карьеру. Он не жил при дворце. И он, конечно, знал Брента лично: три года они жили в одной башне, ходили одними коридорами, ели в одной столовой и учились у одного учителя.

Киблис Вашкий, талантливейший инженер-фортификатор, умелый конструктор и землянник всего-то четвёртого уровня, вряд ли мог научить огневика-королевича стихиям. Но он мог научить — и учил — думать, просчитывать и принимать решения. Его задачи были чаще задачами на мышление и логику, чем на знания или тактику. Киблис был признанным мастером и мог позволить себе и некоторую экстравагантность, и капризы. И когда Киблис бывал недоволен старанием королевича, что случалось не меньше полудюжины раз, он отказывал королевичу в уроках и отправлял вместо себя ученика.

И Нониль был хороший парень, ответственный, дельный. По-правильному упрямый, не заносчивый, умный. Такому королевичу было честью служить.

А ещё он мог написать письмо, и закрыть на это глаза у Брента больше не получалось.

Проблема лишь в том, что королевич Нониль мёртв. Если же он действительно дезертировал и так остался жив, ему нет никакого резона сообщать об этом широкой общественности, да ещё и столь своеобразным способом.

— Не тот ты человек, Брент, чтобы лезть в интриги королевичей, — доверительно сказал Комар под конец бутылки.

От вина он стал лишь чуть-чуть дёрганее, и его движения стали ещё ближе к странно пластичным движениям насекомого. В кабинете они сидели чуть меньше часа, и несколько раз в дверь стучались с осторожными вопросами, но Комар каждый раз отмахивался: всё действительно важное сделано, а всё остальное — подождёт, пока два старых товарища наговорятся.

— Да какие интриги? — хохотнул Брент. — Где я, и где интриги!

— О том и говорю. Не тот ты человек, Брент, не тот…

Тонкий палец ткнул в документ и потянул его по столу. Брент поставил бокал поверх, пригвоздив сложенный лист.

— Не доверяешь мне? — прищурился Хадлем.

Брент качнул головой:

— Никому не доверяю.

Комар криво усмехнулся, притоптал табак в трубке, пыхнул, выдохнул в потолок три кольца одно за другим. И заметил меланхолично:

— Далеко пойдёшь…

❖❖❖

После таких разговоров и мыслей хорошо возвращаться домой. Когда всё вокруг острое, колкое, и каждый неловкий шаг грозит срывом с горной дороги в усыпанную камнями расщелину, — нет радости большей, чем оказаться у родного огня, в тепле, в объятиях знакомых запахов.

Дом пах домом. Невычислимым сочетанием трав, свежим хлебом, чем-то сквашенным. Мама вернулась с работы раньше обычного и затеяла, судя по заставленной кухне, что-то грандиозное. Отец заперся в кабинете, вывесив на ручку красную табличку «Идёт приём»: по старой памяти некоторые пациенты до сих пор приходили к нему домой, хотя в клинике было куда удобнее. Таль, брезгливо бросивший костыль среди уличной обуви, устроился в кресле, подогнув здоровую ногу под искалеченную. Они с Ольшей увлечённо спорили о чём-то над глубокой тарелкой, едва не сталкиваясь лбами.

Брент погромче стукнул дверью, и мама захлопотала, засуетилась.

— Налида не может сегодня, — сообщила она с обидой, — ей там привезли очередного самозванного королевича! Но завтра обещалась быть, и со всем своим выводком. Ты пацанам хоть гостинец какой придумай, они уже и забыли небось, как ты выглядишь! А малая уже топает, у неё такие кудряшки, что…

— Спасибо, ма.

— Вот ведь балбес ты у меня!

Брент охотно подставил голову, чтобы она ласково взъерошила кудряшки. Помыл руки, умылся, поглядывая на композицию в углу. Ольша с Талем чертили что-то на листе, вот Таль бесцеремонно вырвал у неё карандаш прямо из пальцев, девушка рассмеялась, прикусила костяшку…

— Что это у вас?

— О, братец! Мы с очаровательной барышней как раз начинаем осознавать, как много у нас общего!

Таль, как всегда, язвил. А Ольша подняла на Брента сияющий взгляд:

— Мы делаем снег!