Милорд.

Прошу Вас увидеться со мной в беседке через час после фейерверка.

Нам надо обговорить нечто очень важное, касающееся наших отношений.

Л.

Записку мне приносит Том. А ему передал какой-то слуга. Я пробегаю глазами короткие строчки, презрительно фыркаю.

— Меня идиотом считают?

Том пожимает плечами:

— Полагаю, что да. И потом, девушка старалась…

Я осторожно складываю записку, как было, запечатываю, благо исходную печать почти не нарушил, осторожно обнюхиваю.

Да уж. Духами облила, своими, сладкими… Оно и к лучшему. Конечно, идти я и не собираюсь, но хорошо, что автор записки так легко вычисляем.

— Я тоже… постараюсь. Жди меня.

И выскальзываю в окно.

Самое удобное в нашей комнате — карниз и плющ. Последний так и вовсе оплетает замок от фундаментов до башен.

А по карнизу очень удобно пройти до нужного места, частично спуститься и… вот оно. Окно нужной мне комнаты.

Андрэ сейчас нет в спальне, вообще никого нет, даже слуг или стражников.

Я прицеливаюсь.

Маленький конвертик планирует прямо на кровать, благо та была недалеко от окна. Я усмехаюсь — и лезу обратно.

— Куда ты его дел?

Что бы еще мог спросить Том? Но я не стану ничего скрывать от друга.

— Переадресовал Андрэ.

— Ну да…

Там же ни имени, ни титула, письмо может относиться к кому угодно!

— А что будем делать мы?

— Заляжем в засаде заранее. Еще до фейерверка.

— Я залягу. Тебя-то должны видеть, а кто обратит внимание на меня?

— Нас будет мало. Нужен и кто-то еще…

— Зачем?

— Как независимый свидетель, Томми.

— Свидетель — чего?!

Я закатываю глаза. Иногда приятель едва соображает — но сегодня это было некстати.

— Думаешь, меня приглашают, чтобы угостить бокалом вина?

Том смотрит на меня минуты две, а потом качает головой…

— Алекс…

— Я не стану его убивать. А если он сам нарвется… я тут точно буду ни при чем.

— Это же будет война с Теварром!

— Не первая и не последняя. И что?

— И ничего, — пожимает плечами Том. — Знаешь… мне ведь тоже Рудольфа любить не за что.

Я знаю. Судьба детей казненного отца была бы незавидна. Нищета, голод, смерть… Моя мать спасла и Рика, и его семью, так что у них передо мной был долг жизни.

Впрочем, я не стану требовать его с Тома. Если друг сочтет, что должен уйти, — я отпущу его. С сожалениями, со слезой, но отпущу.

Дружба — это не ошейник или цепь, это единство. А его насильно не добьешься.