Эпилог. Помедленнее, жизнь

Два года спустя

Сосны шумели так же, как в тот первый день, когда я переступила порог этого дома с дрожащими коленями и фотографией в телефоне, ставшей моим проклятием и моим спасением. Теперь я стояла на террасе, опираясь на перила, и смотрела, как ветер играет с верхушками деревьев. На мне был его старый свитер — серый, кашемировый, с протёртыми локтями, пахнущий им даже после стирки. Он доходил мне до середины бедра и был любимой вещью, которую я стащила из его шкафа ещё в первый месяц после примирения и так и не вернула.

— Ты опять надела мой свитер, — раздался низкий голос за спиной.

Я обернулась. Даниил стоял в дверях террасы — босиком, в домашних штанах и с чашкой кофе в руке. Его волосы были влажными после душа, несколько капель ещё блестели на плечах. Шрам на боку белел в утреннем свете — уже не пугающий, а привычный, как старая карта местности, которую я знала наизусть. Два года ремиссии. Два года, как врачи сказали: «Мы не видим поводов для беспокойства». Два года, как я просыпаюсь рядом с ним каждое утро.

— Это наш свитер, — поправила я, улыбаясь. — Семейная собственность.

Он подошёл, обнял меня сзади, прижимая к своей груди. Его подбородок лёг на мою макушку, и я почувствовала, как он вдыхает запах моих волос.

— Семейная, — повторил он, и в его голосе прозвучала та самая тёплая нота, которая появлялась только когда он говорил о нас. — Мне нравится, как это звучит.

Я развернулась в его объятиях и заглянула в лицо. Морщинка между бровей, которая раньше была постоянной, теперь разгладилась. Глаза — арктическая синева — смотрели на меня с нежностью, которую он больше не прятал за масками цинизма и холода. Он научился. Мы оба научились.

— О чём думаешь? — спросил он, проводя большим пальцем по моей скуле.

— О том, как я сдавала тебе экзамен, — усмехнулась я. — И как ты начал раздеваться.

— Это был мой лучший педагогический приём.

— Ты просто хотел меня смутить.

— Хотел, — согласился он. — Но ещё я хотел посмотреть, как далеко ты зайдёшь. Ты зашла так далеко, что я сам не заметил, как оказался по уши влюблён в дерзкую студентку, которая тараторит и грызёт ручки.

Я обвила его шею руками и поцеловала. Медленно, нежно, вкладывая в этот поцелуй всю благодарность, которую не могла выразить словами. Он ответил — так же мягко, так же глубоко, и его руки легли на мою талию, притягивая ближе.

— У меня новость, — сказал он, отрываясь.

— Какая?

Он посмотрел на меня — долгим, серьёзным взглядом.

— Я договорился с клиникой. Через месяц у меня плановое обследование. И я хочу, чтобы ты пошла со мной. Как жена.

Я замерла. Жена. Мы так и не оформили отношения официальльно — кольцо с сапфиром я носила, но с бумагами он не торопил, а я не настаивала. Нам было хорошо и так.

— Ты делаешь мне предложение? — спросила я. — Снова?

— Да. — Он взял мою левую руку, поднёс к губам и поцеловал пальцы прямо над кольцом. — Марина Маслова, я прошу тебя стать моей женой. По-настоящему. С загсом, свидетелями и дурацким тортом, который мы даже не будем есть. Я хочу, чтобы весь мир знал: ты моя. А я твой.

Слёзы — тёплые, счастливые — потекли по моим щекам.

— Да, — прошептала я. — Да, чёрт возьми. Я согласна.

Он прижал меня к себе, и я почувствовала, как его плечи вздрогнули. Мой властный, циничный, одержимый Берг плакал от счастья. И я плакала вместе с ним.

Вечером мы сидели в гостиной у камина. Огонь потрескивал, отбрасывая тёплые блики на стены. Я лежала на диване, положив голову ему на колени, а он перебирал мои волосы, читая что-то в телефоне. На мне всё ещё был его свитер. А Берг улыбался весь день.

— Знаешь, о чём я жалею? — спросила я, глядя в огонь.

— О чём?

— Что мы не записали тот экзамен на видео. Я бы пересматривала его в старости.

Он фыркнул.

— В старости? Маслова, ты будешь пересматривать его каждую годовщину и краснеть, как в первый раз.

— Ты тоже краснел.

— Я не краснею. У меня аристократический румянец.

— Конечно-конечно.

Я перевернулась на спину и посмотрела на него снизу вверх. Он был красив в свете камина — мягче, чем днём, без привычной брони костюмов и холодных взглядов. Мой.

Его руки скользнули под свитер.

— Помедленнее, профессор, — прошептала я. — А то мы так и не дойдём до самого интересного.

Он улыбнулся — той самой редкой, настоящей улыбкой, от которой у меня всегда теплело в груди.

— Мы уже дошли, Марина. Мы дошли до самого интересного. И это только начало.

Он наклонился и поцеловал меня. А за окном шумели сосны, и где-то далеко, в другой жизни, остались экзамены, шантаж, страх и боль. Здесь, сейчас, были только мы. И этого было достаточно. Больше чем достаточно.