8

— Марта, подай нам, пожалуйста, чай в садовую беседку, — прошу я, стоя у окна гостиной, откуда открывается вид на наш постепенно преображающийся двор.

За стеклом — солнечные блики на свежевымытых стёклах, тени от молодой листвы скользят по дорожкам, и даже воздух кажется чище, будто сам дом наконец-то выдохнул после долгих лет запустения.

— Будет сделано, госпожа Катрин, — отвечает Марта с широкой довольной улыбкой, выплывая из дверей кухни в чистом накрахмаленном фартуке, который хрустит при каждом движении, словно подчёркивая её гордость за порядок и уют, который она помогает создавать.

В её походке сквозит лёгкая торжественность, словно нести поднос с чаем это не просто обычное поручение, а важная миссия, и она намерена выполнить её безупречно.

— А свежие булочки? Господин их так любит, — добавляет служанка, и в голосе ее звучит не столько просьба, сколько тихая забота, почти материнская нежность.

Мне хочется видеть, как Руперт откусывает кусочек горячей булочки, как на его лице появляется то самое выражение полного, почти детского удовольствия, которое редко удаётся поймать среди всех его забот и планов.

— Ну конечно, Марта, и булочки тоже, — легко соглашаюсь я, чуть кивая, будто это самое естественное решение на свете. — Нужно же баловать моего мужа хоть немного, а то он совсем заработался, бедняга.

В последнее время он будто горит какой-то новой энергией, и мне хочется хоть чем-то её подпитать, пусть даже простыми мелочами. Горячим чаем, тёплой выпечкой, тихим разговором без спешки.

Мой муженёк, к слову сказать, после нашей совместной помывки совсем преобразился.

Словно теперь в него вселился кто-то другой — не прежний немного отстранённый и вечно больной Руперт, который всё чаще прятался за бинтами, будто за щитом, а человек, который снова чувствует вкус к жизни.

И это преображение было не только в глазах или улыбке — оно проявлялось в каждом его движении: в том, как он теперь смеётся чуть громче, как смотрит на меня, будто видит впервые, как берётся за любую работу, будто хочет доказать себе и всем вокруг, что он ещё многое может.

Иногда мне даже казалось, что не только я занимаю это тело, но и какая-то новая, давно спавшая часть его души наконец проснулась и теперь торопится наверстать упущенное.

Он вдруг решил заняться благоустройством скотного двора — и это было настолько неожиданно, что я сначала подумала, будто ослышалась. Но нет: он сам нанял рабочих, сам обсуждал с ними планы, сам ходил по территории, тыкал пальцем в места, где нужно переложить доски, укрепить столбы, перестроить навесы.

И что самое удивительное — даже денег у меня не попросил. Ни единого золотого.

Это было одновременно трогательно и немного пугающе. Будто он хотел доказать, что способен сам, без моей помощи, сделать что-то важное для нашего дома.

Красота! И в этом слове столько облегчения и радости, что оно прозвучало как маленькая победа.

И вот теперь каждый день он там, на скотном дворе. Руководит перестройкой сараев, возводит новый сеновал, даже укрепляет забор, чтобы ни одна курица или гусь оттуда не слиняли.

Он ходит между загонами, раздаёт указания, иногда сам берёт в руки молоток или пилу, будто хочет показать, что не боится испачкаться и устать.

В такие моменты в нём проглядывает что-то мальчишеское, почти озорное. Ему всерьез нравится чувствовать себя нужным, полезным, тем, кто всё держит под контролем.

Вчера вот попытался сам прибивать штакетник. И что можно было подумать? Конечно же, отбил себе пару пальцев — так неловко, так по-человечески, что я не смогла даже сердиться.

Он стоял, сжимая кисть, бледный от боли, но старался держаться так, будто это пустяк, будто сейчас он просто немного отвлечётся и снова возьмётся за дело.

В итоге часть бинтов ему всё же пришлось с сожалением вернуть — не потому, что они были так нужны, а потому, что без них было никак.

— Дорогая, это ненадолго, — шептал он мне, пока я с тихими вздохами отчаяния бинтовала ему пальцы, стараясь делать это как можно аккуратнее, но чувствуя себя при этом ужасно беспомощной.

Я не решалась попробовать полечить муженька своими ведьмовскими силами: мало ли что опять выйдет? Эти силы меня не слушаются — то вспыхнут не вовремя, то вовсе откажутся работать, когда больше всего нужны.

Один раз я попыталась ускорить заживление пореза на его руке, и вместо этого у него на коже на пару часов проступила странная светящаяся вязь, похожая на древние руны. С тех пор я старалась лишний раз не рисковать.

Я иду через наш благоустроенный двор в небольшой сад, до которого у нас пока не дошли руки. Здесь всё ещё чувствуется лёгкая запущенность: трава чуть выше, чем хотелось бы, кусты разрослись, будто живут своей жизнью, а не по плану садовника, и кое-где между камнями пробиваются упрямые сорняки.

Но в этой неидеальности есть своя прелесть: сад будто ждёт, когда мы наконец до него доберёмся, когда найдём время не просто навести порядок, а сделать его по-настоящему своим.

Солнце ложится на дорожки тёплыми пятнами, птицы перекликаются где-то в кронах, и воздух пахнет свежей зеленью, влажной землёй и едва уловимым ароматом цветов, которые ещё не раскрылись полностью.

— Я уж думал, ты передумала, — Руперт встречает меня в садовой беседке, почти полностью заросшей диким плющом.

Зелёные побеги оплели деревянные балки, кое-где пробрались сквозь щели, и теперь беседка выглядит как маленький зелёный домик, спрятанный от посторонних глаз.

Руперт сидит на скамье, слегка откинувшись назад, и в его позе читается настоящая неподдельная расслабленность, которую я так редко вижу в последние месяцы.

— Ну конечно, не передумала, — тут же отзываюсь я и, не раздумывая, подхожу ближе и целую мужа, чувствуя знакомый запах его кожи, смешанный теперь еще и с запахом дерева, сена и чуть заметным ароматом пота — запахом честной работы, от которой он не отворачивается. Этот запах почему-то делает его ещё ближе, ещё роднее.

— А где Берти? Я её с самого утра не видела, — спрашиваю я, оглядываясь по сторонам, будто собака могла спрятаться в тени плюща или за кустом, и мне вдруг очень хочется её увидеть — её виляющий хвост, её весёлые глаза, её неуклюжую, но такую искреннюю радость от каждого дня.

— Наша собака гоняет на скотном дворе кур. У неё это, правда, плохо получается, и у меня даже сложилось впечатление, что куры ей поддаются, — Руперт улыбается. В его улыбке столько тепла и лёгкой иронии, что я невольно улыбаюсь в ответ. — Они будто специально бегают чуть медленнее, чтобы она чувствовала себя настоящей охотницей.

— Значит, и она нашла себе занятие по душе, — смеюсь я, представляя эту картину: Берти, сосредоточенно преследующая курицу, которая спокойно ждёт, пока собака приблизится, а потом делает вид, что убегает в последний момент. В этом столько домашнего уюта и нелепой гармонии, что мне становится спокойно на душе.

В этот момент появляется Марта и прерывает наш милый разговор о делах насущных.

Она ставит поднос на невысокий столик, расставляет чашки, чайник, корзинку с булочками, и всё это делает с такой тщательностью, будто сервирует стол для королевского приёма.

— Вот ваш чай и булочки. Всё горячее, свежее… — довольно бормочет она, расставляя всё на столике и чуть склоняя голову, словно ожидая одобрения.

— Спасибо, Марта. Что бы мы без тебя делали? — тут же отзываюсь я с улыбкой, прихлёбывая из чашки и чувствуя, как тепло напитка разливается внутри, прогоняя остатки утренней прохлады и всех мелких тревог, которые успели накопиться за день.

— Да мало ли что, госпожа Катрин, — со смехом отзывается Марта, подмигивая мне так, будто мы с ней обе знаем какую-то общую, приятную тайну. — Например, наследников.

Смех из меня вырывается так неожиданно, что брызги чая летят во все стороны, и я тут же прикрываю рот ладонью, будто этим можно скрыть свою реакцию.

Смех звучит громко, немного нервно, но в нём столько искренней радости, что даже Марта смеётся вместе со мной, не теряя при этом своего достоинства.

— Марта! — шутливо-грозно отзываюсь я, качая головой и стараясь выглядеть строгой, хотя глаза у меня всё равно смеются.

— Ладно-ладно, я пошла… — Марта отступает на шаг, всё ещё улыбаясь, и бормочет себе под нос, что в саду, по крайней мере, мы не проломим потолок в отреставрированном доме при попытках сделать нашу семью чуть больше.

Её слова звучат как лёгкая, добрая шутка, в которой нет ни капли осуждения, а только участие и желание видеть нас счастливыми.

— Кажется, Марта в курсе, зачем ты каждый день устраиваешь чаепития в саду, — тут же отзывается Руперт, чуть наклоняя голову и глядя на меня так, будто ждёт моего ответа, но при этом уже знает его и просто хочет услышать, как я это скажу. — Ну так что?

— Эти булочки подождут, дорогой… — тихо говорю я, отставляю чашку с чаем в сторону и глядя ему прямо в глаза.

В этот момент всё остальное кажется не таким уж важным.

Важнее было то, что мы здесь, вдвоём, в нашем маленьком зелёном уголке, где даже время будто течёт медленнее, позволяя нам просто быть рядом и чувствовать, что между нами снова есть что-то живое, настоящее и очень нужное.