25. Больше не дом. Часть 2

В комнате… Теперь он затруднялся понять, чья это была раньше комната, поскольку та оказалась окрашена в розовый того редчайшего оттенка, который Риш называла поросячьим. По потолку тянулась массивная лепнина со свернутыми в кольцо дракончиками по углам.

В центре комнаты стояла вытянувшаяся в струнку наподобие солдата Дафна, а рядом бесновалась Талье, вцепившись тонкими пальцами в собственные блестящие кудри.

— Как смела ты, жалкая полукровка, брать чужие вещи и продавать на свое усмотрение?!

— Выкидывать, — терпеливо поправила Дафна.

— Ты.… Ты их выкинула?! — на секунду у Берна заложило уши от горестного воя, перешедшего порог высшей певческой ноты.

Он не выдержал и поспешно шагнул между женой и дочерью.

— Что тут происходит? Сын?

Только сейчас глаз нашел Дана, севшего на диван рядом с Дафниным веем и хмуро рассматривающим собственные, надраенные до блеска туфли.

— Дафна выкинула куда-то мамины вещи, — отозвался он безразлично и подумав добавил: — Все вещи.

Берна как в грудь с размаху ударили. Он задохнулся на миг от невидимой боли, онемел, оглох. Ослеп от страшной догадки. Вот зачем Дафна пришла к нему со списком материнских вещей!

Да она его обманула попросту!

— Как выкинула? — спросил хрипло. — Ты что наделала, Афи? Это же не твои вещи. Что я скажу Риш, когда она вернется?

— Ты дозволил, — терпеливо напомнила Дафна. — Я же говорила тебе, что мать отказалась от вещей, а я их утилизировала. Тут же ремонт затеяли. Рабочие сказали, что будут менять всю мебель, а в мамину комнату сносили все лишнее, ставили краску и доски. Платья порвали, случайно сломали ее гардеробную. Вся одежда оказалась испорчена. Ни продать, ни носить. Вот я их и выкинула, мебель сожгла, да и мелочи все собрала и тоже сожгла. Дракон великий, да устарели они! Ус-та-ре-ли! Мать всю жизнь на себе экономила, так что я выкинула эти тряпки и не жалею ни одной секунды!

Берн очень хотел разозлиться. Ощутить спасительную ярость, но вместо этого почему-то ощущал лишь тоску. Сосущую пустоту на той половине груди, где у людей и драконов стучит сердце.

Его собственная дочь.… Их дочь. Отвернулась от матери с легкостью флюгера. Дан хотя бы переживал. Недолго, конечно, как и подобает истинному дракону, но все-таки переживал, а Дафна выкинула мать из жизни, подобно фантику от съеденной конфеты. Точнее, часть сожгла, а часть выкинула.

Он словно впервые дочь увидел.

Хороша, как солнышко на востоке. Коса солнечная до пояса, усеянная жемчугом, фарфоровое личико, ресницы вздрагивают черными крыльями, на белых щеках красные пятна гнева. И внутри этой дивной красавицы почему-то сидит злобное расчетливое чудовище, куда-то девшее его дочь.

— Куда выкинула? — Талье подскочила к Дафне, но та даже не поморщилась.

— Не помню, — буркнула дивная красавица. — Я же не сама выкидывала. Слуги или рабочие или вот привратник. Я вроде привратника просила.

— А где платье, расшитое жемчугом? — тихо спросил Берн.

Он подарил его Риш, когда артефакторика вошла в тройку лидеров по южной области. Сам выбирал ткань, сам давал мерки швеям, жемчуг сам покупал, выбирал каждый кругляш, каждую нить. Кружево редкого плетения заказал из Леяш. Это их общее платье. Воспоминания. Жизнь, рассыпанная жемчугом по подолу.

Оказывается, Риш его не взяла. Он же не проверял, что она взяла, а что нет. Не до того было. Но иногда, ночами, когда совесть заползала змеей в сердце, он почему-то представлял, как Риш складывает в сундук три своих любимых платья, как принцесса из сказки. Жемчужное, белое и красное свадебное. Берет голубой гарнитур с бирюзой — её любимый, подаренный им на десятую годовщину. Складывает запечатленные снимки детей и украдкой его запечатленный снимок. Еще любит. Еще молится за него ночами. Любовь не умирает за полчаса.

И где она теперь эта любовь? Гниет на помойке. Льют на серебряную ткань дожди, палит солнце, в кружеве гнездятся червяки. Выцвела и истончалась ткань, разлетелись по белому свету горошины жемчуга. Привратник и забрал себе жемчуг. Оборвал с платья толстыми пальцами, распихивая по карманам.

Дафна тянула с ответом, комкая платье пальцами.

— Я его забрал, — неохотно признался Дан.

И замолчал.

Ну что за ребенок такой! Каждое слово клещами вытягивать приходится.

— Где оно? — глухо уточнил Берн.

Все сжалось внутри, слилось в одну маленькую болевую точку. Все еще можно исправить! Он заберет платье, а когда вернется Риш, отдаст его ей. Купит ей дом, большой и светлый, положит на счет денег, чтобы она жила и ни в чем не нуждалась. Они будут видеться иногда, как добрые друзья. Собираться на воскресных обедах семьей. С детьми и… с детьми. Может потом с внуками. Только родная кровь и никого чужого. Она будет выходить на крыльцо в своем жемчужном платье и ласково брать его за руку, чтобы провести в странный холл, полный таинственных теней и солнечных пятен. Те будут скользить по стенам, подобно рыбкам, высвечивая старинные фрески, выложенные из ракушек и камней. Будут покачиваться цветы в окне, переливаясь всеми цветами радуги. Будет умопомрачительно пахнуть лимонным кексом и запеченной с травами и миндалем рыбой. Они будут бродить в старом, нарочито заброшенном саду рука об руку и болтать обо всем на земле, а на солнечной лужайке будут весело играть их внуки. Они купят им по одинаковым золотым браслетам.

— Я его отдал другой вейре в обмен на ночь, — вклинился в страшную фантазию скучный голос сына. — Ей нужно было.

Ей.… нужно было?

Кому ей?

— Кому? — спросил тупо.

Мысль почему-то до конца не вмещалась в голову. Как можно отдать материнское платье в обмен на ночь? Что за чушь? Ночь проводят по обоюдному согласию, а не покупают. А если дарят, то дарят драгоценности, а не поношенные платья.

— А как, по-твоему, я получил дракона? — Дан раздраженно откинул какие-то девичьи тряпки, свалившиеся ему на колени со столика. — Я навестил постель замужней в общем-то вейры, сумевшей инициировать меня одномоментно. Она хотела от меня что-то взамен, потому что муж у нее жмот. Вот я и отдал ей жемчуг с платьем вместе. Пап, ты вообще чего хотел-то? Чтобы я жемчуг своими руками обрезал?

Берн беспомощно стоял посреди собственной развалившейся жизни и совершенно не знал, что делать.

Нет платья. Нет Риш. В доме творится какая-то дичь. Фрески какие-то с драконами сексуального назначения. Ярко, вызывающе и безвкусно. Его дети вообще сошли с ума.

В наступившей тишине насмешливо тикали часы.

«Твое время уходит, Берн, — тикали они. — Уходит, Берн. Уходит, Бе-е-е-ерни».

В окнах горело солнце, комната покачивалась перед носом бесстыдно-розовыми боками, металась Талье, показавшаяся ему вдруг обрыдлой, гадкой и абсолютно чужой. На что он повелся? Баба как баба, шлюховатая к тому же. Ей двадцать всего, а опыта на четырех Бернов хватит.

Его мир менялся прямо на глазах, как картинка в калейдоскопе, хотя он совсем этого не хотел. Он-то думал, что все будет, как с Риш, только без Риш. А вместо этого, Риш, не взяв ни единой жемчужинки, умудрилась забрать весь его мир.

Сад, рыбки, цветник, мирные ночи, расцвеченные голубыми садовыми огнями, ушли вместе с ней…

— А драгоценности? — вдруг разорвал тишину расчетливый голос Талье. — Их ты тоже выкинула?

— Продала, — спокойно сказала Дафна. — Я старье не ношу, а камни-то хорошие. Дорогие. Продала, а деньги на счет положила.

Продала собственную мать. Перевела в ликвидный ресурс ее бессонные ночи, исколотые пальцы, которые наскоро подшивали ее детские рубашки, улыбку, нежность, сказки. Улыбку-то не продашь. А денежки они вот тут, греют стальной дочкин бочок.

— Это же моё, — вдруг взвизгнула Талье. — Мое! Я хозяйка дома и эти гранаты, которые таскала Ариана на шее, тоже мои. Они ей не шли совсем, а мне к лицу будут.

А ведь и верно. Он гранатовый гарнитур купил, думая о Талье. Тонкокостной, пастельной Риш тяжелые темные камни не шли. Лежали на тонкой шее булыжниками. И Риш, как почувствовала, что камни-то не ей куплены. И Талье почувствовала.

Взметнулась тонкая рука его жены, унизанная перстнями, нацелилась на пощечину, а Дафна, вместо того чтобы отступить, только нос вздернула.

Берн заторможено шагнул вперед, чтобы остановить, пресечь начавшееся безумие, но его опередил нагловатый вей. Скользнул мимо черной молнией, перехватив занесенную для удара руку.

— Ну что ж вы так, вейра, — расстроился нарочито. — А ежели я вам случайно ручку сломаю? Ну что ж вы так неосторожно, не бережетесь вы совсем.

Онемевшая от его наглости Талье буквально повисла на собственной вздернутой руке, схваченной веем.

Берн поспешно вклинился между ними, полоснув вея ненавидящим взглядом. Тот издевательски отступил, но он успел ощутить, что у вертлявого долговязого простолюдина стальные мышцы. Такой, пожалуй, и не только руку сломает. Сразу две переломит, причем безо всякого труда.

— Ты уволен, — сказал глухо. — Я выдам тебе месячный расчет без рекомендаций, и чтоб к ночи духу твоего в моем поместье не было.

Дафна было вскинулась с возражениями, но он только поднял руку, останавливая поток нечистот, льющийся из дочери. С него достаточно на сегодня. Он узнал о своих детях слишком много.

— А ты пойдешь в свою комнату и крепко подумаешь в своем поведении. А спустя неделю, если от твоей репутации хоть что-то останется, я найду тебе супруга. Коли ты Пустая, супругом станет кто-то из местных сквайров, а тебе пока надлежит улучшить свои умения в домоуправлении и шитье. Нечего без дела болтаться.

Берн даже не знал, на что надеялся. Поругаться с дочерью или сыном, проораться, покидать вещи, сваленные небрежными стопками по комнате, окно разбить или секретер, уставленный склянками и пузырьками с какими-то женскими штучками. Проораться, а потом сладко помириться с детьми. Чтобы ощутить хоть какое-то подобие контроля над собственной жизнью.

Несколько секунд он этого хотел. Дафна предсказуемо сорвется, просто потому что терпеть не может приказов и условий.

Так и вышло. Вместо того, чтобы выйти из комнаты, дочь демонстративно села в угловое кресло и отвернулась к окну.

— Забыла, что я сказал? — голос почти сорвался.

Давно пора приструнить зарвавшуюся девчонку. Давно. Талье предупреждала, что та никого не слушает, ведет себя вольно, с веем спит, вместо того чтобы повышать престиж семьи.

Но Дафна пожала плечами и криво усмехнулась:

— Это моя комната, отец.

Раньше ее комната была… другой. Голубой с качественной серебряной отделкой, белыми шторами, в которое билось солнце, с мебелью из редкого белого тиса, отливавшего тем же серебром в солнечном свете. А теперь все забито дорогим темных орехом, наполированным до зеркального блеска, еще и стены розовые.

Вроде и неплохо, но Дафне совсем не идет.

Из комнаты они вышли тоскливой процессией. Первым ушел вей, следом Дан, а после вышел и сам Берн с безвольно повисшей на руках Талье. С той секунды, как наглый простолюдин схватил ее за руку, она словно отключилась. Только всхлипывала.

Он унес ее в покои, по общим признакам напоминавшие супружеские и опустил на кровать. В крови еще бурлило дурное желание поорать, высказать совсем уже рехнувшейся жене за эти тупые фрески по стенам, за переделку сада и дома, за эти гранаты. И что задевала Риш. Что смела желать ее вещи, словно он мало ей платьев покупает, мало тратит на побрякушки.

Но жена лежала в постели, свернувшись беззащитным клубком, и вздрагивала от рыданий. То ли вей ее довел, то ли Дафна. То ли Дан руку приложил. Это же надо было додуматься игнорировать мачеху весь полет! Такое и впрямь обидно.

Берн как был в сапогах, улегся на кровать рядом и вместо того, чтобы обнять жену, равнодушно сказал:

— Хватить реветь, покрывало попортишь. И мне не нравится ремонт. Чушь какая-то вышла, одни претензии на высокую моду, а на деле голову приклонить негде. Я в музее жить не собираюсь, мне нужен хороший крепкий дом без демонстрации сокровищ семьи.

Талье, словно ждала упрека, тут же подскочила на кровати:

— Этот ремонт стоит, как два таких поместья! — выкрикнула с обидой. — В тебе говорит низкое происхождение твоей семьи! Столы вам, да лавки деревянные подавай, посуда вся из дешевого фарфора, а на формах для прислуги розочки крестьянские!

В голос добавились едкость и откровенная злоба.

— Я тебе тортики печь не буду, и вышивать цветки на гобеленах

не буду, и терпеть на стенах мещанские картинки не собираюсь.

— А что ты будешь делать?

Талье задохнулась словами. В темных глазах бесновался невысказанный протест.

— А ты на мне зачем женился? — тут же набросилась она. — Тебе кухарки не хватает? Или швейка нужна?

Она буквально напрыгнула ему на бедра, придавив к кровати, и желание мгновенно охватило тело. Берн сжал тонкую талию жены, любуясь ее яростью. Хороша всё-таки. Ревнует. Любит. И злиться не из-за тортиков, а из-за невидимой тени Риш, еще бродящей по этому дому.

Весь этот ремонт, перекореженный сад, перекрашенные стены преследуют лишь одну цель — вытравить Риш из его памяти.

— Я на тебе по любви женился, — Берн засмеялся.

На сердце стало легче. Все же любовь упрощает многие вещи. Даже такие сложные, как его жизнь.

— Только со слугами разберись, ифрит знает, что они творят. Нянька крыльцо моет, где такое видано?

Талье виновато поникла, а после почти легла ему на гриль, сладко вжимаясь в бедра.

— Я накажу проверять, кто по дому ходит, — зашептала горячо. — Няньку я твою уволила, а кухарку с собой привезла, и слуг немного поменяла. Этот тощий ваш работник только без дела болтался, а я взяла дельного вея, который в артефакторике понимает, и экономку взяла со стороны. Столичную.

Желание мгновенно схлынуло.

Кого она уволила?

— Погоди, Алье, — Берн резко привстал, и Талье буквально скатилась в него, упав на постель тряпичной куклой. — Ты няньку уволила? И Бира?! Ты хоть понимаешь, что наделала?

Талье, в которой желание причудливо мешалось с гневом, тут же атаковала:

— Конечно, понимаю. Уволила двух бездельников! Старуха вечно ходила по дому и ахала. Не то меняете, не туда лезете, а сама весь день дрыхла в кресле! Это, по-твоему, работница? Это она-то экономка? Как она хозяйство не развалила непонятно. Или этот твой тощий Бир! Сутками таскался по чужим домам. То у одной бабы в постели полежит, у другой позавтракает, то вообще на сутки запьет с приятелями. И глаза! Глаза, как у жабы. Смотрит и говорит, мол, не сомневайтесь, вейра, уволюсь без вопросов, а вы за мной еще побегаете! Только уже за двойную оплату.

Берн едва не взвыл.

О да. Он побегает. И за двойную оплату.

Этот пьющий прогульщик Бир обладал огромным преимуществом перед всеми столичными профессионалами. Он знал южную область вдоль и поперек, непрерывно пополняя сведения обо всём происходящим на Юге. Кто с кем спит, кто что ест, почему развелся и на ком женился, а то и чем хороша в постели молодая невеста. Какие акции куда вложены, чье производство какую прибыль крутит, да куда вкладывает, с кем стоит пить, да как подобраться к несговорчивому сквайру, с которым разругался намедни.

Абсолютно все умещалось в прилизанный голове Бира с жабьими глазами. Десять лет назад его привела Риш, едва ли не шантажом заставив взять его на работу. Да что там! Он первый месяц сам видел в нем забулдыгу, пока тот не нашел подход к старику Вару.

А нянька! То-то она на него, как на червя смотрела. Ибо лишь червь в силу слепоты не ведает, что творится в его доме.

Он хотел тряхнуть Талье. Заорать. Отхлестать по розовым щечкам. Но… в следующем месяце последний прием зелья. Глава Гроц лично выдает ему бутылочку с заветным зельем, пробуждающим дракона. Еще месяц прежде чем он решится укротить жену.

Возможно, он полетит. Поднимется на хрупких пока крыльях в небо, сможет удержаться в синеве свыше жалких пяти минут.

— Нянька всю жизнь при нашей семье, — сказал он тише, чем рассчитывал. — Она меня выкормила, потом моих детей. Она останется в доме.

Талье с неудовольствием вскочила с кровати, откинув за спину блестящую волну волос:

— И что? — спросила раздраженно. — Твои оболтусы уже давно выросли из детских штанишек. Им уже не нянька нужна, а хорошая порка. И что теперь, всю жизнь держать при доме няньку, просто потому что она попы твоей малышне когда-то мыла? Берн, очнись! Пусть идет на все четыре стороны. Мир большой. Ты не обязан её содержать.

— Она останется при доме, — мягко прервал ее Берн.

Талье осеклась.

Она обладала одним несомненным преимуществом. Всегда чувствовала грань, за которой начиналась бездна. Вот и сейчас ощутила невидимую сталь в его упреке и.… отступила.

— Хорошо, милый. Ты.… Ты прости, что решаю такие вопросы без твоего участия. Я веду дела, как принято в моей семье, я… очень стараюсь. Для няни будут выделены покои и содержание, не переживай. Наверное, я слишком рьяно взялась за ведение дома, но мне так хочется, чтобы все было правильно. Вини меня сколько хочешь, но твоя бывшая супруга развела в доме просто клоповник. Куча слуг без определенного круга обязанностей, но на хорошей оплате и с выделенными комнатами. Куча каких-то бессмысленных вещей, наваленных в кладовках. Сад неухоженный совершенно. И это при садовнике! Она ему что, за воздух платила?

— Ты уволила садовника?

Берн уже знал ответ, но все равно спросил. Тяжесть навалилась на грудь.

— Конечно! Он же бездельник и редкий бездарь к тому же. Но можешь за него не волноваться, его взяла к себе вейра Фанце, хотя видит отец-дракон, я отговаривала её в свой прошлый приезд. А та, вот дура, посмеялась.

О, да. Талье дважды моталась в его поместье, пока он доверчиво шатался по столичным пьянкам с артефакторами и инвесторами. И умудрилась сломать весь налаженный быт легким движением красивой высокородной руки.

Еще бы эта стерва Фанце не согласилась. Еще бы не посмеялась. Она несколько лет их садовника переманивала, денег ему вдвое больше предлагала, а тот все не уходил. Теперь-то Берн видел, почему не уходил.

Риш держала. Маленькие чайные вечера в саду и допуск на полное творческое безумие в пределах из сада. Разрешение на любые садовые эксперименты в выделенном ему уголке. Риш знала, чем зацепить старика-садовника.

Обратно он его не переманит. Нечем его переманить. У Талье совсем другие вкусы, и отныне в саду будут расти высокомерные розы, а не веребика и шалфей, не белые звезды птицемлечника и малина, стоявшая стенкой к забору.

«Это плата», — сказала нянька и была права.

Это плата за новую жизнь. За жизнь в теле дракона, а не семнадцатилетнего мальчишки, до безумия полюбившего иномирянку. И он должен эту плату принести.

— Ты больше не злишься? — Талье слова сделалась ласковой, как котенок, забралась к нему под бок и сладко дышала куда-то в ключицу.

— Нисколько.

Берн напряженно улыбнулся, и вдруг с удивлением понял, что вынужден подбирать слова и контролировать лицевые мышцы. Талье… нельзя сказать что угодно. Она его выбор и его ключ к последнему заветному глотку драконьего зелья.

Он должен двигаться дальше. Не может же он навечно остаться рядом со стареющей, истончающейся от времени Риш. Страдать, глядя, как умирает в ней веселая девочка с серыми глазами. Даже если это жестоко, он должен продолжать меняться, просто потому что его жизнь гораздо длиннее человеческой. Он видит в темноте подобно зверю, регенерирует, раскладывает на ноты любые сложные ароматы, и уже способен подняться в воздух, пусть и всего лишь во второй ипостаси.

Он уже изменился столь радикально, что от юного влюбленного Берна не осталось и следа. Так. Тлеет что-то невидимое в груди. Ноет. Выпрашивает. Словно его полумертвый, не пробудившийся до конца зверь пытается выкарабкаться из клетки тела.

Но это пройдет. Со временем Риш поймет его. Со временем он и сам привыкнет к Талье.

Почувствует вкус столичной тихой роскоши, кроющейся даже в таких простых и милых вещах, как завтрак или облагороженная клумба. Может и к лучшему, что вырубили цветник. Он же окно перегораживал. Жили в вечной тени, как ифриты.

Он.… просто не привык пока.