Глава 4 · Моя… кто⁈

Малышка на стуле сидела тоже ни жива, ни мертва. Только глазки из под стола сверкают слезками. Погладила ее по мягким волосам. А что если она тоже «ничейная»? Меня сразу такая ярость пробрала!

Какой ужасный мир, куда бы я не попала! На Земле сирот хотя бы пытаются защитить, а тут их за людей не считают! В чем дети то виноваты, что их так чураются тут!

И король тоже хорош! Развел бюрократию, взялся точечно за свои приюты, а по всей стране хоть ряд законов бы ввел нормальных и финансирование урегулировал уже бы! Дети тут что, должны с голоду помирать, пока он со своей милостивой рукой доберется до окраин?

— Ну будет вам, Веда! Со всем можно разобраться, я уверена, мы что-нибудь придумаем! — машинально сказала в желании утешить, сама задумчиво перебирая, какие перспективы жизни тут вообще могут быть, а потом, по прекратившемуся рыданию, поняла, ЧТО сказала.

Слова вылетели раньше, чем я осознала их вес. Веда замерла, глядя на меня с надеждой, а я почувствовала, как пол уходит из-под ног.

— Я сразу подумала, что если вы к нам зайдете проведать, то будет вам дело до приюта, а нет так и будем дальше с помощью Богов и людей с деревень выживать, — женщина подвинула мне табурет, на который я просто рухнула, переваривая, переваривая, переваривая. — Только слухи, вы простите мне вольность, были, что вы деток не больно любите, — быстрый взгляд почему-то на малышку.

— Глупости, я люблю детей, — заявила я твердо. В этом я была уверена, как ни в чем другом. — А сколько вас тут? Детей, работников?

— Шестнадцать деток от мала до велика. Самому младшему 3 года, старшему уже скоро 17, — сказано это было так, будто ему скоро 100 и пора хоронить. Ничего не понимаю. — Я здесь гляделкой пришла, да управляющей помогала, вдова я, а деток своих нет пока, хотя мне уже 28, — смущенно упустила глаза Веда. — Поэтому меня и взяли в приют. Родители мужа махнули на меня рукой и забыли.

Женщина привстала, дотянулась до полочки над столом, взяла от туда новую лучину и подожгла ее от почти истлевшей, меняя.

— Еще здесь живет Марис, ему уж 54 года, у него 15 лет назад сгорел дом, а ни детей, ни родственников, ни денег нет. Так тут и осел, говорит, что дети ему душу лечат. Он нам и старается с починкой хоть как-то помогать, и мальчишек учит охоте да рыбалке. Еще он за сторожа будет. Была кухарка, да ушла еще раньше управляющей прошлой. Не особо им нравилось с отказниками возиться, — вздохнула Веда, подытожив рассказ. — Только не понимаю я, дети они же дети.

Посидели в тишине, каждый о своем думая. Не знаю, какие мысли загрузили голову Веды, только у меня были одни восклицания и не все из тех, что в приличном обществе произнесешь.

Я приняла тот факт, что явно попала сознанием в чужую жизнь. Если некое предвидение вселило меня вместо души этой барыньки (что вовсе для меня из невероятного, но вот она я, вот мир, вот дом отказников — и что ты будешь с этим делать, Мика?), значит я просто обязана это как-то использовать для этого мира, для этих детей.

Могу же я что-то сделать⁈

Призадумалась. Наверняка могу, но хорошо бы понять свою роль в этом мире. Если это что-то вроде нашего 18–19 века, то придется не так просто.

Господи, что я вообще знаю про феодализм и помещиков⁈ А про детей?

Мне как-то с бизнесом привычнее было бы.

Потерла лоб, что начинал болеть от дикой мигрени, новый мир отказывался усваиваться с этими варварскими порядками в моей голове.

— Веда, — окликнула женщину. — А вы не знаете, где здесь мой… Моё… — запнулась, не зная как назвать предполагаемый дом. Но новая знакомая сама закончила за меня:

— Поместье? Ну да, вы то второй день тут, по темноте уж не дойдете обратно! Я сейчас! Только Мариса предупрежу, он присмотрит за малышней, да проведу вас! Еще не хватало, чтобы барынька новая себе ноги в темноте переломала!

Веда кинулась куда-то в холл, послышался ее разговор, видимо с тем самым Марисом.

Вздохнула, повернулась к девочке.

Она сидела на табуретке подле меня у стены, положила обе ладошки на столик, а на них умастила и головку. Наши взгляды встретились, в детских глазах поселилась такая тоска, что мне не по себе стало.

Протянула руку и погладила малышку по нежной коже щеки.

— Как тебя зовут, милая? — прошептала, улыбнувшись.

В ответ девочка распахнула удивленно глазки. И тут плотину будто прорвало, так ребенок зарыдал с подвыванием, слёзы градом из глаз покатились.

Я в шоке сидела просто, как я смогла довести ее до слез всего одной фразой?

— Аника-а-а-а — прохныкала девочка.

— Ну тише, тише милая! — потянулась и обняла, прижав к себе. Она такая хрупкая в этом серовато-голубом платье, что же с ней случилось? Как она тут очутилась? Почему с барыней? У приюта?

Собиралась уже спросить ребенка про родителей, как в закуток вернулась Веда, кутаясь в шаль. Она взяла с полочки еще одну лучину и потянулась ее зажечь, видимо для дороги:

— Мы уж не надеялись на внимание новой барыни, спасибо вам, даже если помочь не сможете, на сердце легче, что есть такие господы, — прошептала женщина, глядя как я утираю мокрые щеки малышке. — А вы не успели вдовью долю принять, наследство осмотреть, так сразу к нам ринулись. Еще и не одна. Не думала, что вы к нам с дочкой придете. Это же юная госпожа Аника, правильно поняла, простите мою вольность?

Я застала на месте. Дочь?

Моя дочь?

Я посмотрела на Анику. Ее карие глаза, темные кудрявые волосы, худенькое тельце в затертом платье — она смотрела на меня, как на целый мир. Мое сердце ухнуло куда-то вниз.

Твою мать!

♥︎ ♥︎ ♥︎

ВИЗУАЛЫ⬇️

Микэль

Аника