Глава 33 · Последний день души
Я обняла его еще крепче, шепча куда-то в районе его лопаток.
— Мне нужно… мне нужно, чтобы я больше не была невинной. Чтобы он не захотел на мне жениться.
Кайлас резко обернулся, схватил меня за плечи, отстранил от себя и уставился с непониманием и растерянностью — эмоцией, которая так не вязалась с его обликом сурового воина:
— Ты… что ты несёшь, дурная? Кто он? О чём ты вообще говоришь⁈
Я зарыдала пуще прежнего, цепляясь за его рубашку обеими руками, больше не в силах сдерживаться:
— Мой отец… он выдаёт меня замуж. За человека, который… который будет меня унижать. Я знаю. Я вижу, как он смотрит на меня. Как трогает. Я не хочу! Не хочу выходить за него! Но отец не слушает, не верит. Говорит, что я должна быть благодарна!
Слова лились потоком, сбивчиво и бессвязно, но я не могла остановиться:
— Но если я не буду невинной… он откажется. Ни один мужчина не захочет порченую невесту. Отец будет в ярости, но… но я спасусь. Понимаете? Это единственный способ! Единственный!
Кайлас молчал долго, глядя на меня, и в синих глазах плескалась буря эмоций — шок, жалость, гнев. Наконец он медленно, очень медленно произнёс:
— Ты понимаешь, что просишь? Ты же… Ты из знатных. Ты понимаешь, что ты делаешь⁈
Я замерла, потом медленно кивнула:
— Да. Я… да. Но это не важно. Пожалуйста. Умоляю вас.
Кайлас закрыл глаза, и я видела, как напряглись мышцы его челюсти, как сжались кулаки на моих плечах. Потом он вдруг развернулся к выходу:
— Нет. Я не буду этого делать. Ты не в своём уме! Ты просто отчаялась. Но я не тот человек, который пользуется чужим отчаянием. Найди другой способ, поговори с кем-то. С матерью, с братом, с кем угодно, кто может тебе помочь.
Но у меня никого не было, поэтому… я не сдалась. Не могла сдаться, дойдя до сюда! Потому что другого выхода не было. И не будет уже никогда!
Я догнала воина, обняла сзади, прижалась щекой к его спине, чувствуя, как жар его тела проникает сквозь ткань моего платья:
— Пожалуйста. Если не вы — я найду кого-то другого. Кого-то из ваших воинов. Или пойду в ближайшую же таверну, где работают… работают эти женщины. Но я сделаю это, с вами или без вас. Но лучше… лучше пусть это будете вы. Потому что я… я не боюсь вас. Или боюсь меньше, чем других.
Кайлас вновь обернулся и резко схватил меня за плечи, встряхнул — не больно, но достаточно сильно, чтобы я открыла глаза и посмотрела на него:
— Ты полоумная! — почти прорычал он, и в голосе уже звучала не злость, а отчаяние. — Если ты пойдёшь в таверну — тебя изнасилуют! Жестоко и без жалости! Ограбят, избьют, может, даже убьют! Ты понимаешь это⁈ Понимаешь, на что идёшь⁈
— Тогда помогите мне, — прошептала я, глядя ему в глаза сквозь слёзы. — Помогите. Пожалуйста!
И вдруг поднялась на цыпочки, потянулась и прижалась своими ледяными губами к его твердым и теплым.
Кайлас замер. Стоял совершенно неподвижно. Даже не дышал, кажется.
А потом… поцеловал меня в ответ.
Грубо, почти отчаянно, словно пытался остановить, оттолкнуть этим, но не мог, не в силах был сделать этого.
Я ответила — неумело, потому что никогда раньше не целовалась, отчаянно, потому что это был мой единственный шанс.
И дальше… дальше была ночь.
Ночь, полная страха и растерянности, боли и заботы, отчаяния и чего-то ещё, чему я не могла дать имя. Кайлас был… он старался быть нежным, старался не причинить мне боль, хотя я видела, как ему тяжело, как он борется с собой, бормоча вновь и вновь сквозь стиснутые зубы: «Боги покарают меня за это. Обязательно покарают. Я буду проклят за то, что делаю. Проклят до конца дней.»
А я плакала — от боли, от облегчения, от благодарности, от стыда, от всего сразу.
Мне было страшно, но в это мгновение я думала только о том, что сделала все возможное для своей свободы.
Утром я исчезла.
Выбралась из палатки до рассвета, пока лагерь ещё спал, оставив позади молодого воина. Ночью после произошедшего он долго стоял у проема палатки и смотрел на темный лес, пока не лег на холодную землю, полностью отдав мне койку.
Он даже не знал моего настоящего имени, и это было… правильно.
Всю дорогу я вытирала слёзы, которые текли и текли, не останавливаясь. Вернулась в поместье отца на рассвете, прокралась обратно в свою комнату, сменила платье, умылась, стёрла следы слёз и грязи.
Все должно было пойти по плану, но… Оказывается, Лукас уже все знал.
Каким-то образом — возможно, через шпионов, которых отец держал среди слуг, возможно, через кого-то, кто видел, как я уезжала, — он узнал, что я провела ночь вне дома.
Устроил скандал. Орал на меня и на багровеющего отца, требуя объяснений.
«Где была ваша дочь этой ночью⁈ С кем⁈ Или вы думаете, я возьму в жёны шлюху, которая шляется бог знает где⁈»
Тут же отец вызвал лекаря и приказал проверить меня прямо там, при Лукасе.
Унизительная, страшная процедура, от воспоминаний о которой меня еще долго бросало в дрожь. Чужие руки, холодные инструменты, безразличный голос лекаря: «Девственности нет, милорд. Она была лишена недавно, возможно, этой ночью.»
Мир остановился, пока я лежала на столе глотая слезы, смотрела в потолок и молилась. Потому что все пошло совсем не так, как я представляла.
Да, Лукас отказался от свадьбы. Немедленно, в тот же момент, как прозвучало заключение лекаря. Даже не стал слушать предложений отца, просто развернулся и ушёл, хлопнув дверью так, что задрожали стёкла в окнах.
А отец…
Отец пришёл в ярость.
Назвал меня шлюхой, позором семьи, проклятием, которое он должен нести до конца своих дней. Что лучше бы я сдохла вместе со своей матерью.
Сначала пытался выведать, где и с кем я «сношалась», но я упрямо твердила об одном: не знаю, просто на спор с первым встречным, кто его теперь найдет. Он не успокоился бы так быстро, если бы не бессилие. И все светские «подруги», и его люди, и слуги разводили руками. Уверена, кто-то из слуг точно видел меня ночью, но… выдавать никто не стал.
Отец озверел и запер в комнате на неделю, где была только вода — кувшин, который меняли раз в сутки, — и хлеб с горелой кашей.
Я лежала на кровати, молча плакала периодически срываясь на подвывания, слабая от голода, и правда думала, что умру. Что это конец. Но мне было всё равно, потому что план сработал: Лукас отказался. Я спаслась.
Или так мне показалось.
Потому что… потом… потом выяснилось, что я беременна.
Лекарь подтвердил, когда я потеряла сознание. Отец был в шоке, я — тоже. Не думала… не думала, что от одного раза может получиться ребёнок. Слышала, что драконорожденные могут иметь детей только от истинных. Но я точно не была ею. Я была наивной и беспечной дурой.
И тода мой ад продолжился, потому что отец принял неожиданное решение.
Барон из соседнего графства, пожилой вдовец, давно добивавшийся моей руки, снова прислал предложение на брак с повышенными выгодами — отец немедлено дал согласие на этот брак.
Я была в шоке. В ужасе! О бароне ходили слухи… страшные слухи. Что он берёт в жёны молодых девушек, пытается зачать от них наследника, но когда это не получается — бьёт их, истязает, обвиняя в бесплодии. Что его предыдущие жёны умирали при странных обстоятельствах. Одна якобы повесилась. Другая упала с лестницы. Третья утонула в пруду.
Ужас сковал меня, когда отец объявил о помолвке, и я попыталась возразить, умолять, но… папа схватил меня за горло, прижал к стене и прошипел прямо в лицо:
— Или выходишь за барона, или я вызову повитуху прямо сейчас, и она избавит тебя от этого ублюдка в твоём чреве. Выбирай, дочь. Прямо сейчас. Мое терпение к тебе подошло к концу, я не запятнаю свое имя такой как ты.
Я молчала и прижимала руки к животу, где уже рос… жил… мой малыш.
— Роди ребёнка, — продолжил отец холодно, отпуская моё горло, — и делай после что хочешь. Но ты не опозоришь мою семью. Барон стар, он не заметит, что ребёнок не от него. А если задаст вопросы — скажешь, что он родился раньше срока, в день родов я пришлю надежную повитуху. Понятно?
Я кивнула. Потому что выбора… выбора опять не было. Или я была слишком глупа для этого.
Даже когда дядя приехал из долгого путешествия и навестил наш дом, обеспокоившись моим бледным видом и впавшими глазами, я не смела сказать ему правду. Отец всегда был рядом, следил за каждым моим словом, за каждым взглядом. А страх за ребенка, растущего внутри меня, был сильнее всего. Потому что я внезапно осознала, что больше не одна.
Я вышла замуж. Родила девочку. Анику.
Крошечную, с тёмными волосами и огромными голубыми глазами, которые потом потемнели, стали цвета осеннего неба. Прямо как у Кайлоса.
Барон легко поверил, что это его ребёнок. На старости лет он так хотел верить в свою мужскую силу, что принял Анику как родную дочь.
Но… не обрадовался ей, совсем не обрадовался. Ему нужен был сын. Наследник. А не бесполезная девчонка.
И тогда мои дни превратились в ад.
Когда муж не спал — он бил меня. За то, что не родила сына, за то, что посмела разочаровать его. За то, что дышала.
Когда не бил — заставлял выполнять супружеский долг, шипя мне в ухо: «Если не родишь мне сына, я заберу всё, что тебе дорого. Всё!»
Я не придавала этому значения. Думала, что это пустые угрозы, а все остальное… все можно вытерпеть.
Думала так, пока не застала его однажды в детской, склонившимся над кроваткой Аники, разглядывающим её с такой ненавистью, с таким холодным расчётом, что кровь застыла в жилах.
Что-то оборвалось во мне в тот момент. Я закричала, бросилась между ним и кроваткой, визжала, требовала, чтобы он не смел прикасаться к моей дочери.
Он только усмехнулся.
И с того дня началось новое наказание. Каждую ночь, перед тем как… лечь со мной, он напоминал мне: «Если не будешь послушной, я отдам твою драгоценную дочурку. Продам в бордель, когда подрастёт. Или просто выкину на улицу.»
И я… я разбивалась на осколки, но терпела. Глотала слёзы и ложилась с ним добровольно снова и снова, ненавидя каждое его прикосновение, каждое слово, каждый вздох.
Это сломало меня. Медленно. Но постепенно и необратимо.
Из желания защитить Анику — начала прорываться… ненависть. Не к ней. Не к самой девочке. А к тому, что она символизировала для меня, боль, унижение, нужду, потерянную свободу, жизнь, превратившуюся в бесконечный кошмар.
Если бы не она… если бы я не родила её… может быть, барон оставил бы меня в покое. Может быть, отец нашёл бы мне другого мужа. Может быть…
Я начала кричать на Анику, срываться. Говорить ужасные вещи, в ответ на отражение тех эмоций, которые я видела в её глазах — непонимание и любовь.
Периоды злости перемежались слезами раскаяния. Я падала на колени перед дочкой, умоляла о прощении, целовала её ручки, лицо, волосы, обещала, что больше никогда-никогда не буду кричать.
А она… она тянула ко мне ручки. Всегда. Даже после моих истерик. Безоблачно, доверчиво, потому что дети не умеют держать обиду. Особенно на свою маму.
Всё закончилось в одну ночь.
Барон был особенно жесток, особенно… груб. Я думала, что умру, я, действительно, молилась об этом.
А утром моего супруга нашли внизу лестницы. С пробитой головой и… мёртвого.
Я не помню, как это случилось, правда не помню. Была в его спальне, слышала крик, грохот. Побежала на звук — и увидела его тело, распростёртое на мраморном полу холла. Именно так я сказала дознавателю после… Все так и было.
А потом… потом я прижимала к себе Анику, которая плакала от испуга, и раскачивалась из стороны в сторону, напевая колыбельную, которую когда-то пела мне моя мать.
В таком виде меня и нашли слуги. В таком виде и доставили к отцу.
Было тихо, но недолго. Расследование быстро закрыли. Несчастный случай: барон споткнулся и упал с лестницы.
Вдова ни при чём. Ни. При. Чем.
Я думала, что наконец-то свободна, но отец пришёл ко мне через неделю. С предложением, которое было вновь похоже на предупреждение:
«Уезжай в наши дальние земли, в то старое баронство, которое досталось по наследству от твоей матери. Там есть усадьба, обветшалая, заброшенная, но всё ещё пригодная для жизни. Воспитай дочь там. Или…»
Он сделал паузу, и в его глазах блеснуло что-то холодное и расчётливое.
«Или воспользуйся предложением Лукаса. Он согласен взять тебя в жёны. Но только после того, как ты избавишься от… довеска. На территории того баронства есть приют. Послушайся Лукаса, сделай так, как он скажет. А после — выходи за него замуж и возвращайся домой. Он поедет с тобой как управляющий и… кхм, поможет тебе.»
Я отказалась. Сразу же и без раздумий.
Отец настаивал, начались скандалы. Он бил меня, чем попало и куда попало, кричал, что я позор семьи, что должна быть благодарна, что Лукас вообще ещё согласен на мне жениться.
В отчаянии я написала дяде, умоляла о помощи и ждала ответа неделю. Две. Три.
Но ответа не было.
Дядя меня бросил. Как и все.
Я осталась одна. Совершенно одна.
И, глядя на свою дочь… глядя на Анику, спящую в своей кроватке с приоткрытым ротиком и длинными ресницами, отбрасывающими тени на бледные щёки, я подумала…
В приюте у неё может быть лучшая жизнь. Лучшая, чем со мной. Там её накормят, оденут, научат чему-то полезному. А я… я только причиняю ей боль. Только кричу, срываюсь, ломаю её детскую душу своими истериками и ненавистью.
Может быть, будет лучше для нас обеих, если мы расстанемся. Я согласилась на предложение отца, трясясь от отвращения, но старательно играя роль будущей супруги Лукаса, делая вид, что все, что меня заботит — это то, сколько платьев я возьму с собой. Отец был доволен. Лукас был доволен.
По пути он отдал Анику в другую карету будущей экономке поместья, которая смотрела на него с благоговением, и притянул меня к себе.
Я почти ничего не почувствовала. По сравнению с бывшим мужем, это было не так страшно, но столь же мерзко.
Я очень хорошо вжилась в роль. Сделала все, чтобы довезти Анику до этого приюта и найти ей новый дом, чтобы ее не отобрали раньше, чтобы меня не шантажировали ею. Я… устала.
И в ту ночь, когда я отвела Анику к дверям приюта… я не хотела избавиться от дочери из ненависти.
Я хотела спасти её. От себя, от своего медленно наступающего безумия. От жизни, которая убивала нас обеих.
Я хотела, чтобы её забрали туда, где о ней позаботятся. Где она не будет слышать моих криков, не будет видеть моих слёз. Не будет просыпаться по ночам от звуков ударов и ругани.
И чтобы малышка не скучала по мне, чтобы не искала меня, не плакала… я кричала на неё в последний раз. Говорила ужасные вещи, которые разрывали моё сердце на части, заставляя саму себя верить в это, верить в то, что она причина всего в моей жизни — отсутствия любви моего отца, почти нищеты при богатом приданном, страха мужчин, страха жизни. Где-то в глубине моей черной души именно это и шептало мне очерствевшая часть меня теми ночами и днями, когда я теряла рассудок.
Я надеялась, что это заставит Анику разлюбить меня. Заставит забыть, заставят ненавидеть меня также сильно, как я сама ненавидела себя.
Потому что я… я планировала покончить с собой. В ту же ночь, как только оставлю её в безопасности. И даже… даже подумала, что если ее не примут, то я готова шагнуть с ней в пропасть со скалы вместе, я всерьёз примерялась к обрыву. Мое безумие достигла дна.
Но у дверей приюта Аника вдруг обняла меня. Крепко-крепко, обхватив ручками мою талию. Прижалась щекой к моему боку, держась ладошкой за мою ручку, и прошептала:
«Мамочка, не плачь. Пожалуйста. Я хочу, чтобы ты была счастливой. Не отдавай меня, пожалуйста, я буду самой послушной!»
А потом начала молиться — тихим детским голоском, шепча мне куда-то в районе пупка:
«Боженька, пожалуйста, сделай так, чтобы моя мамочка перестала плакать. Чтобы она больше никогда-никогда не грустила.»
Тепло её ладошек. Запах её волос. Безграничное доверие в её голосе.
Это было последнее, что я помнила.
Тепло. Любовь.
Прощение, которого я не заслуживала.
Не заслуживала!
А потом… потом темнота.
И я была… счастлива.
Я проснулась с криком.
Рывком села на кровати, хватая ртом воздух, как утопающая, вынырнувшая на поверхность. Сердце колотилось бешенная птица на грани смерти. Всё тело было в холодном поту, простыня прилипла к коже, а руки дрожали — мелко и неконтролируемо.
— Микэль! — раздался испуганный голос Мары, и через секунду она уже была рядом, обнимая меня за плечи. — Микэль, что случилось⁈ Вам приснился кошмар⁈
Я не могла говорить, что там — не могла дышать нормально. Только хватала воздух, зажимая рот ладонью, чтобы не закричать снова. А кричать хотелось. Хотелось выть от пережитого собственным разумом и телом!
Потому что теперь я знала. Знала ВСЁ.
Кайлас — отец Аники. Биологический отец!
Та ночь, то отчаяние…
И Аника! Аника — дочь драконорожденного генерала.
А он даже не знает, совсем не знает. И эти его слова про то, что он ненавидит ложь больше всего на свете.
— Господи, — зашептала я, обхватывая голову руками, раскачиваясь из стороны в сторону, — господи, что мне теперь делать? Что делать?
— Микэль, пожалуйста, скажите, что вам приснилось, — умоляла Мара, гладя в страхе меня по спине, пытаясь успокоить.
Но я не могла ответить, как и не могла объяснить. Потому что если я скажу правду… Если кто-нибудь… если Кайлас узнает…
Он заберёт Анику.
Твою мать, заберет! Я видела это сотни раз в своем мире, когда матери-одиночки сталкивались с богатыми отцами своих детей.
И Кайлас тоже, он потребует права на дочь. Он — генерал, драконорожденный, человек с огромной властью и влиянием, пусть и находящийся сейчас не в своем Княжестве. А я… я кто? Баронесса обедневшего, заброшенного поместья. Женщина, которую в этом мире почти никто не уважает. Вдова с сомнительной репутацией. Я в теле дочери монстра…
В борьбе за опеку у меня не будет ни единого шанса!
Но… но какова вероятность, что он просто отмахнётся? Что скажет: «Не мой ребёнок, не моя проблема»? «Было и было»?
Я прокручивала в голове всё, что знала о нём. Как он поймал меня, когда я падала с лошади, как бережно держал. Как извинялся, как просил быть осторожнее.
Нет.
Нет, он не из тех, кто уйдёт от ответственности. Кайлас — человек слова, пусть и своей собственной. Человек чести, какой бы грубой и суровой ни была эта честь.
Узнав про дочь, он… он точно потребует её. Обязательно потребует!
И решит, что я скрывала её от него намеренно. Что обманывала, что лгала. А я… я даже не смогу объяснить, что я не Микэль! Что я Мика, женщина из другого мира, которая узнала правду только сейчас!
Кто мне поверит⁇
НИКТО!
«Нет, — решила я про себя, сжимая зубы так сильно, что челюсть заболела, — нет. Я не могу ему сказать. Ни за что! Аника — моя дочь. Моя! Та девочка спасла мою предшественницу молитвой, отдала мне эту жизнь, этот шанс. И я не отдам её! Никому! Даже ему. Даже её биологическому отцу!»
Мара обнимала меня, пытаясь успокоить:
— Всё хорошо, Микэль. Это был просто сон. Просто страшный сон! Вам нужно успокоиться. Дышите глубоко и медленно. Вот так. Все хорошо!
Я слушала ее голос, дышала — медленно и глубоко, заставляя лёгкие наполняться воздухом, заставляя сердце биться медленнее.
Постепенно паника отступала. Руки перестали дрожать, сердцебиение нормализовалось.
Но ужас и решимость остались, тяжёлым грузом легли на грудь, сдавили горло.
Это будет моим секретом. Моей ношей.
О юной девушке Микэль Верлис, которая отчаялась настолько, что готова была возненавидеть собственного ребёнка, чтобы спасти его.
О той ночи, когда она переспала с воином, не зная, что получит от него дочь.
О той последней ночи, когда малышка Аника помолилась за свою мать, и боги… боги послали мне второй шанс. Переселили меня в это тело, в эту жизнь, дав возможность исправить то, что сломалось в этой семье.
Я не подведу её, не подведу Анику. Не подведу память Микэль.
Но посреди этого ещё одна мысль закралась в голову, пугающая простотой:
«А что, если генерал сам догадается?»
Аника похожа на него? У неё тёмные волосы — как у Микэль, не как у Кайласа. Голубые глаза, которые потемнели почти до черных, без света солнца часто кажутся карими вовсе. Черты лица… я не знала, не знала насколько она похожа.
«Может, пронесёт, — думала я, ложась обратно на подушку, уставившись в темноту. — Может, он не заметит, не задумается. Не станет задавать вопросы.»
Но внутренний голос шептал: "А если заметит⁈'
Я лежала долго, но сон не шёл. Только мысли, крутящиеся бесконечной каруселью.
План. Мне нужен план!
Вернуться домой. Держаться подальше от Кайласа. Не давать ему повода задавать вопросы. Не подпускать к Анике слишком близко. Защитить её любой ценой!
Даже если это будет означать лгать всем. Скрывать и молчать до конца своих дней.
Я лежала с открытыми глазами до самого рассвета, прокручивая план снова и снова, пока за окном не начало светлеть, и первые лучи солнца не проникли в комнату, разгоняя ночную тьму.
Но страх остался. Тяжёлым камнем лежал в груди, не отпускал, напоминая:
«Ты играешь с огнём. И рано или поздно это тебя сожжет. Третьего шанса не будет, Мика. Потеряв эту жизнь — ты умрешь навсегда.»