Глава 18

После посевной наступило время, о котором шептались в усадьбе всю зиму — подготовка к свадьбе. Решено было жениться в конце июня, в пору летнего солнцестояния, когда земля полна сил, а небо особенно щедро на свет. Этот день издавна считался благословенным для союзов, что скрепляются не только перед людьми, но и перед древними силами. Место выбрали прямо в усадьбе, на зелёной поляне за беседкой — там, где мы сажали розы. Теперь кусты поднялись, выпустили бутоны, и воздух вокруг пах так сладко, что кружилась голова.

Ричард уехал в своё поместье, обещал вернуться за неделю до торжества. А я осталась среди списков, примерок и бесконечных «а что, если». Без него дом казался тише, хотя народу прибавилось втрое. Каждое утро я просыпалась с мыслью: «Ещё столько дней». И считала их, как узник, заждавшийся свободы.

Первой взялась за дело Агнесса. Она ходила по комнате, закусив губу, разворачивая рулоны белого шёлка, которые прислал Амиран из столицы.

— Платье, госпожа, должно быть особенным, — сказала она, проводя ладонью по прохладной, струящейся ткани. — Не просто белое — серебряное. С вышивкой по подолу и рукавам. Вы будете как Хранительница — в цветах земли и неба.

Я стояла на табурете — босиком, в одной сорочке, — а она ползала вокруг, прикалывая ткань булавками, отрезая лишнее, бормоча под нос выкройки. Шёлк скользил по телу, холодный и живой, как вода в роднике. Астер подавала булавки, Ольнара — нитки, и обе замирали, когда Агнесса командовала: «Не дышите!» Я смотрела в маленькое зеркало и не узнавала себя. Оттуда глядела женщина — не уставшая Хранительница, не бывшая офисная работница, а невеста с горящими глазами и лёгким румянцем на щеках.

— Вы бы видели своё лицо, госпожа, — улыбнулась Астер, подавая мне кружку с водой. — Вы сияете.

— Это от усталости, — ответила я, но сама знала: нет.

— Нет, это от любви, — поправила она.

Я не стала спорить. Мне нравилось, что они видят, как я счастлива. Что не нужно притворяться.

Жанна готовила стол. Список гостей рос с каждым днём: Амиран, герцог Дарий, несколько соседей из столицы, все крестьяне из окрестных деревень, погорельцы из Эрфурта, плотники, конюхи, люди, которые стали не слугами, а семьёй. Жанна решила, что будет двенадцать перемен блюд — от солений до жареного поросёнка, — и каждое обсуждала со мной, будто мы не еду выбирали, а судьбу. Мирк ездил в город за мукой и мясом, возвращался на рассвете, усталый, но довольный: «Всё привёз, госпожа, даже больше, чем просили». Робер сколачивал длинные столы и лавки из свежих досок — пахло деревом, стружками, смолой.

— На двести человек хватит, — сказал он, вытирая пот со лба. — Ещё и останется. Запас карман не тянет.

— Лишним не будет, — ответила я, глядя, как мужики вбивают колышки для шатров.

Матиас вызвался украсить поляну. Неделю он ходил вокруг, измерял шагами, чертил на земле палкой. Потом принёс камни — гладкие, речные, каждый с меткой. Выложил из них круг, поставил в центре алтарь из веток и лент — берёзовых, дубовых, с вплетёнными колосьями. Начертил руны плодородия и счастья теми знаками, что знал только он.

— В твою свадьбу земля должна радоваться, — сказал он, когда я пришла посмотреть. — Тогда и брак будет крепким, и дети родятся здоровыми, и хлеб уродится.

— А я выхожу замуж по обычаю Хранительниц? — спросила я, чувствуя, как амулет на груди теплеет.

— По древнему, — он кивнул, и его выцветшие глаза блеснули. — Ричард согласен. Это сильнее магии. Магия приказывает, а древний обычай договаривается. С землёй, с небом, с родом.

Ричард приехал за пять дней до свадьбы. Я услышала топот копыт ещё издали, выбежала на крыльцо — и увидела его: на вороном коне, в дорожном плаще, усталого, но улыбающегося. Он привёз с собой отца, двух тётушек (обе в кружевах и с любопытными глазами) и целый обоз с подарками — ковры, посуду, шкатулки, даже седло для новой лошади. Герцог Дарий оглядел усадьбу, одобрительно крякнул, похлопал по плечу Робера и велел ставить шатры для гостей на лугу — побольше, потеснее.

— Шумно будет, — заметил Мирк, почёсывая затылок.

— Чем шумнее, тем веселее, — ответил герцог. — Я на своей свадьбе три дня гулял. И ничего, дожил до седых волос.

Последние дни перед свадьбой я почти не спала. То перебирала приданое — стопки вышитых простыней, полотенец, скатертей, — то проверяла списки гостей, сверяя, всем ли хватит места, то помогала Агнессе с вышивкой — серебряные колосья по подолу, по рукавам, по вороту. Астер падала с ног, но улыбалась, как именинница. Ольнара отбила все пальцы иголкой, но не жаловалась — только дула на них и снова бралась за нитку. Вечерами я сидела у окна, смотрела, как на поляне растут шатры, как слуги разносят скамейки, и внутри всё трепетало — от радости, от страха, от нетерпения.

— Хватит, — сказала мне Жанна накануне. — Ступайте в баню. Отмывайтесь, отдохните. Завтра самый важный день. Нельзя венчаться уставшей.

Я послушалась. В бане было жарко — каменка раскалилась докрасна, пар пах травами: мятой, душицей, зверобоем. Я сидела на полке, смотрела на потолок, где клубился белый туман, и думала о завтрашнем дне. Ричард. Усадьба. Новая жизнь. Всё это было так непохоже на мою прошлую жизнь — там, за гранью миров, где пахло офисной пылью и кофе из автомата. Но теперь это стало настоящим. Более настоящим, чем всё, что было раньше. Я провела ладонью по животу — пустому, плоскому — и представила, что через год, может быть, он округлится. И тогда я пойму, что такое счастье окончательно.

Ночью я не могла уснуть. Лежала на спине, сжимая амулет в кулаке, прислушивалась к звукам. В усадьбе было тихо — гости разошлись по комнатам, слуги спали, только где-то в конюшне фыркала лошадь да ветер шевелил занавески. Я ждала холода, но Вильгельм не появился. Может, не хотел мешать в такую ночь. Может, тоже готовился — к чему-то, что не имеет названия.

Утром, в день свадьбы, я проснулась от крика петуха. За окном занимался рассвет — небо было чистым, розовым, ни облачка, — и первые лучи солнца упали на подоконник, на вышитую наволочку, на мои пальцы, всё ещё сжимающие амулет. В комнату вбежала Астер — растрёпанная, в ночной рубашке, с горящими глазами.

— Госпожа, вставайте! Сегодня ваш день! — она откинула одеяло, и холодок пробежал по телу.

— Мой день, — повторила я, садясь на постели, и сердце забилось быстрее, громче, будто хотело выскочить из груди и самостоятельно полететь к поляне.

Агнесса принесла платье — оно висело на деревянных плечиках, переливалось на свету. Я надела его — белое, с серебряной вышивкой, струящееся по фигуре, как вода по камню. Амулет, как всегда, на груди — поверх платья, потому что прятать его под ткань было нельзя. Астер уложила волосы — в высокую причёску с локонами, вплела полевые цветы: васильки, ромашки, колокольчики. Ольнара подала букет — из тех самых роз, которые мы посадили с Ричардом весной: алые, белые, розовые, с каплями росы на лепестках.

— Вы прекрасны, — сказала Жанна, вытирая слёзы уголком передника. — Как Хранительница в старых балладах.

Я посмотрела в зеркало. Из отражения на меня смотрела женщина — не та, что проснулась в карете полтора года назад, не та, что боялась первой зимы. Невеста. Хранительница. Жена. В глазах горел такой свет, что я сама удивилась: откуда? И поняла: это любовь. Простая, человеческая, без магии. Та, что согревает лучше любого амулета.

Пора было идти.

В дверь постучали. Астер открыла — и я увидела Амирана. Он был в парадном камзоле, при шпаге, с орденской лентой через плечо. Посмотрел на меня, и в его глазах блеснуло что-то влажное.

— Дочка, — позвал он. — Ты готова?

— Готова, — ответила я, и голос мой не дрогнул.

Он подал мне руку. Я взяла его под локоть, и мы вышли из комнаты — в коридор, на лестницу, к дверям, за которыми ждал Ричард. Ждала новая жизнь. Ждало солнцестояние.

Амулет на груди грел — ровно, спокойно, как сердцебиение земли. И я знала: всё будет хорошо. Потому что это лето. Потому что я дома. Потому что нас двое — и мы вместе.