Глава 13

Прошло несколько дней. Недель, если быть точной, но время утратило свою линейную тягучесть. Оно текло теперь ритмично, подчиняясь новому, сладкому распорядку.

Утро начиналось не с гулкой тишины, а со звуков на кухне. Чаще это была я, возившаяся у плиты, но иногда, если я просыпалась позже, я уже заставала Артёма за тем же занятием. Он оказался удивительно собранным и аккуратным в этом процессе. Я любила украдкой наблюдать, как его большие, обычно такие уверенные и резкие в жестах руки, с неожиданной ловкостью орудуют тостером или аккуратно разбивают яйца на сковороду. На лице его в эти минуты была сосредоточенность, почти детская. Мы завтракали вместе, за большим кухонным островом, болтая о ерунде. Он рассказывал, какие дела на день наметил, я делилась планами — «сегодня исследую библиотеку» или «хочу попробовать испечь штрудель». Это были простые, бытовые разговоры, но в них была ценность каждого слова. Потому что они были настоящими.

Он уезжал на работу, но теперь это не было бегством. Он целовал меня на прощание. Легко, на пороге, придерживая за подбородок. И этот поцелуй, быстрый и тёплый, становился талисманом на весь день. Я ждала его возвращения. Не так, как ждала раньше — с тревогой и неизвестностью. А с предвкушением. К пяти-шести часам, как он и обещал, я уже начинала прислушиваться к звуку двигателя на подъезде.

Вечера… Вечера были разными. Иногда мы наряжались (я с упоением открывала для себя свой гардероб заново, находя наконец-то вещи, которые мне нравились, а не просто «подходили») и выбирались в город. В театр, в ресторан, просто на долгую прогулку. Мир вокруг больше не пугал меня. С ним рядом я чувствовала себя неуязвимой. Я могла позволить себе быть любопытной, смешной, неловкой. Он никогда не смеялся надо мной. Максимум — улыбался тем своим, особенным образом, когда уголки губ поднимались чуть-чуть, а в глазах зажигались искорки. И этот взгляд заставлял моё сердце биться чаще.

Но чаще мы оставались дома. И это было ещё лучше. Мы ужинали, а потом перемещались в гостиную. Он мог работать с документами на планшете, а я — читать, смотреть какой-нибудь сериал или просто лежать, устроившись головой у него на коленях. Тишина между нами была живой, наполненной. Иногда он проводил рукой по моим волосам, почти неосознанно, и от этого прикосновения по коже пробегали мурашки. Иногда я, отрываясь от книги, рассказывала ему какую-нибудь смешную мысль или забавный факт, и он откладывал планшет, чтобы выслушать.

С каждым таким днём, с каждым часом, проведенным рядом, я всё больше очаровывалась. Очаровывалась им. Я ловила себя на том, что в течение дня мысли постоянно возвращаются к нему. Не к загадкам прошлого, а к нему теперешнему. Как он хмурится, когда сосредоточен. Как звучит его смех — низкий, нечастый, но такой искренний, когда что-то действительно его смешит. Как пахнет его кожа — не просто дорогим парфюмом, а чем-то своим, глубоким и тёплым, что я узнавала даже с закрытыми глазами.

Мне нравилось наблюдать за ним. За тем, как он двигается — всегда с какой-то внутренней, хищной грацией, даже когда просто наливает воду в стакан. Как он слушает — полностью отдаваясь процессу, не перебивая, его взгляд становится острым и впитывающим. Я разглядывала его, когда он об этом не подозревал: сильный профиль, жестковатая линия челюсти, губы, которые в спокойствии казались такими строгими, но которые я уже знала совсем другими.

Определённо, он мне нравился. Очень. Как мужчина. Это осознание приходило не внезапным озарением, а тихо, как рассвет — сначала слабый отсвет, а потом всё заполняющий свет. Его присутствие стало для меня физической необходимостью. Когда он был рядом, мир казался правильным, цельным. Когда он уезжал, в доме оставалось эхо его энергии, но его не хватало.

И поцелуи… Ах, эти поцелуи. Они были не просто ритуалом или прелюдией. Они были отдельным, восхитительным языком. Каждый вечер, перед тем как разойтись по спальням (да, мы всё ещё спали раздельно, и это было какое-то странное, целомудренное правило, которое почему-то не хотелось нарушать), он подходил ко мне, брал за лицо и целовал. Нежно, но глубоко. Это был поцелуй-подведение итогов дня. Поцелуй-«спасибо». Поцелуй-«до завтра».

Но были и другие. Внезапные. Посреди дня, когда он проходил мимо меня в коридоре и, не останавливаясь, наклонялся, чтобы коснуться губами моей шеи или виска. Или когда мы вместе смотрели фильм, и в темноте он находил мою руку, переплетал пальцы, а потом поворачивал моё лицо к себе и целовал, долго и сладко, пока на экране происходили важные события, до которых нам уже не было дела.

Я жаждала этих поцелуев. Ждала их. Вся моя кожа будто настраивалась на его приближение, заранее согреваясь. А когда его губы касались моих, мир сужался до точки соприкосновения. До тепла его дыхания, до вкуса его, до ощущения его рук на моей спине, прижимающих меня к себе. Я млела в его объятиях. Полностью растворялась, теряя всякое представление о времени и пространстве. В эти моменты не было прошлого, не было будущего. Было только сейчас. Его руки. Его губы. Его тело, твёрдое и надёжное против моего. И тихий стон, который иногда вырывался у меня из груди — непроизвольный, полный такого острого наслаждения, что почти было больно.

Он никогда не торопил события. Никогда не переходил границ, которые, казалось, были нарисованы невидимым мелком где-то между нами. Его властность в поцелуях сочеталась с невероятным, почти болезненным терпением. Как будто он тоже наслаждался этим медленным, сладким падением. Изучал каждую мою реакцию. Отмечал, от какого прикосновения я вздрагиваю, а от какого — расслабляюсь и таю.

Я засыпала с мыслями о нём. Просыпалась с предвкушением нового дня, который мы проживём вместе. И где-то в глубине, под всем этим нарастающим чувством восхищения и влечения, зрело что-то ещё. Что-то большое и пугающее. Но пока я не давала себе в этом признаться. Пока я просто позволяла себе тонуть в этом новом, прекрасном мире, где его взгляд был солнцем, а его поцелуи — воздухом, без которого я уже не могла дышать.