14

Маленькая зарождающаяся надежда разбилась вдребезги на миллион осколков, которые одновременно впились в сердце, и, казалось, оно не выдержит, вот-вот разорвётся от невыносимой боли. Лучше бы не просыпалась и навсегда осталась в мире счастливой иллюзии.

— Тише, тише, — тётя Валя прибежала на крик, зажгла свет, присела на кровать и обхватила меня за ходящие ходуном плечи, утешая. — Успокойся. Это был просто кошмар, — приговаривала она.

Мне противны её прикосновения, противен её грубоватый голос, и просто омерзителен исходящий от неё запах затхлости с ярко выраженными нотами алкоголя. Я понимала, что мне нужно замолчать, чтобы избавиться от нее, и не могла.

— Бляха-муха, три часа ночи. Мне завтра рано на работу, а тут хрен с тобой выспишься. Сама угомонишься или помочь? — в комнату вошел Вася, взлохмаченный, с опухшими глазами. Судя по интонации, он был взбешён. Он приблизился к кровати, видимо, желая исполнить угрозу.

Неизвестно, чем бы все это закончилось, если бы тетя Валя не подскочила к Васе и, слегка поглаживая его по спине, не зачастила бы:

— Иди, иди, Васенька, отдыхай, мы сейчас сами успокоимся. Иди, дорогой.

Ей удалось выпроводить его, а после того, как хлопнула, закрываясь, дверь в его комнату, тётя Валя скрипела дверцами старого серванта, чем-то шуршала и выходила на веранду. Когда она вернулась ко мне, в руках у нее была кружка с водой. Она протянула ее мне, а когда я не отреагировала на просьбу, насильно приподняла меня и прижала кружку к губам:

— Пей доча, пей.

Пахло корвалолом.

Меня колотило так, что зубы стучали о керамику. Я выпила лекарство до дна, после чего у меня получилось относительно членораздельно выдавить:

— Уходите, прошу.

Оставшись одна, я обхватила подушку и ревела в неё, чтобы заглушить звук.

Весь следующий день я провела в кровати. Я не плакала. Просто разглядывала потолок и паутину в углу. При всем желании у меня не получилось бы выжать из себя ни слезинки. На приглашения тёти Вали к столу не реагировала, впрочем, как и на любые слова, обращённые ко мне. К оставленному ею на тумбочке стакану молока не притронулась и отказалась от таблеток. Хотя врачи говорили, что мне без них смерть.

К концу второй недели без таблеток мне стало ясно, что заторможенное состояние, граничащее с тупостью, в котором я находилась всё это время, было результатом их действия. Теперь все ощущения обострились донельзя. Меня бесила моя комната с запотевшим, будто плачущим окном, раздражал Вася, включавший телевизор на полную катушку, чтобы слушать его не выходя из собственной спальни. И просто убивала манера матери и брата выяснять отношения на повышенных тонах. Тогда из-за плотно захлопнутых дверей Васиной комнаты раздавались глухие удары, хлопки и вскрики. Мне не хотелось здесь жить. Мне не хотелось жить.

Большую часть времени я валялась в кровати, надеясь снова увидеть во сне Макса и Лисёнка. Но все время мне снился один и тот же сон, в котором я брела сквозь густой туман. Очертания предметов терялись в нем. Поэтому я постоянно натыкалась на что-то, больно ударялась, но продолжала идти на ощупь, не имея ни малейшего понятия, куда. Перед тем, как проснуться, я всегда слышала детский тонкий голосок, неуверенно зовущий: «мама!». И тут же открывала глаза. После сна оставалось ощущение, будто от меня оторвали кусок чего-то дорогого, превратив в неполноценного, ущербного человека. И становилось ещё гаже.

Мне не хотелось ни есть, ни пить. Но остатки разума или инстинкт самосохранения заставляли меня каждый вечер запихивать в себя кусок хлеба и выпивать стакан воды. Этого было мало, чтобы полноценно жить, но чтобы существовать на грани хватало. За довольно короткое время я превратилась в подобие человека с заострившимися чертами лица и синеватыми провалами под глазами, неопрятным, засаленным хвостом болтающимся где-то сбоку. Я забыла, когда в последний раз мыла голову и расчесывалась, купалась и чистила зубы. Иногда я замечала, что под отросшими ногтями чёрными полумесяцами скопилась грязь. Но меня это не заботило. Я деградировала. Осталось только начать ходить под себя для полноты картины. Зато теперь мой внешний вид полностью соответствовал внутреннему содержанию и гармонировал с загаженными плитой и клеёнкой на кухне.

Мои родственники ссорились практически каждый день. Чаще всего из-за денег. Но даже, если бы они вдруг решили убить друг друга, я бы не опечалилась. После их очередного скандала с швырянием стульев и битьем посуды, Вася, все еще на взводе, ворвался в мою комнату и стащил меня с кровати, швырнув на пол так, что я больно ушибла локоть о тумбочку.

— Знаешь, что я думаю? — заорал он, выпучив красные глаза. — Ни хрена ты не больная. Ты прикидываешься. Нравится, когда перед тобой на задних лапках скачут, угодить пытаются. А ты и рада повиснуть ярмом на шее и не работать. Слоняешься по дому с перекошенной рожей, а сама жрёшь, когда никто не видит, да дрыхнешь постоянно. Чтоб я так жил!

Он замолчал, видимо, ожидая оправданий, но я молча сидела на полу, потирая локоть.

— Мать тебя жалеет, работает за тебя, чтоб не уволили, — продолжил он, — а ты и в ус не дуешь. Она пашет, а ты, кобыла двадцатилетняя, бока отлеживаешь. И дома ничего не делается.

— Тридцатилетняя, — поправила его на автомате.

— Под дуру прокосить уже не получится. Тем более играешь бездарно. Завтра, как миленькая, выходишь на работу. Или… От паразитов обычно избавляются.

— Ну так избавься. Прямо сейчас. Доведи начатое до конца. Что, с первого раза убить не получилось?

Я и пожалеть о своем выпаде не успела, как к моему лицу приблизился его кулак. Раздался глухой удар по тумбочке и треск. Он мог бы запросто разбить мне лицо, но к счастью, лишь вскользь задел ухо. Васина красная, разъяренная морда оказалась в нескольких сантиметрах от меня.

— И доведу. Даже не сомневайся, — прошипел он.

Мне стало смешно. Такое простое решение проблемы. Я снова смогу оказаться с Лисенком и Максом, быть счастливой. Для этого нужно так мало — позволить Васе расправиться с собой. Я захихикала. Васе это не понравилось. Он поднялся, озверело зыркнул на меня и пнул ногой по бедру. И тут меня прорвало — я рассмеялась громким, истеричным, срывающимся смехом.

— Идиотка, — выплюнул он с омерзением. — Подумай до завтра. Я не шучу.

— Уже подумала, — я пробормотала под нос, так тихо, что он даже не расслышал. — Завтра, завтра я буду с вами, дорогие мои.