Чертов эгоист

Он - чертов эгоист. Самодовольный. Чужой.

Не то чтобы я раньше его знала - думала, что знала. И вообще слишком много о нем думала… Сейчас до меня окончательно доходит. Самоуверенная сволочь, вот кто этот Поздняков. Но размышлять об этом не стоит.  Где-то я читала - и согласилась ведь тогда - что если ты не можешь человеку в лицо сказать гадости,  не думай их. Это трусость. Хотя я кто? Трусиха. Разве рассказала, что произошло вчера? Возмутилась тем, что на меня всех собак пытаются повесить? Хоть кому-то возразила? Нет.  И от этого тошно.  А еще от того, что я невольно продолжаю любоваться Поздняковым.

Привет, я Искра, и я идиотка.

Но он такой… острый. Уверенный. Глаза сталью поблескивают. А все те, кто ходит по издательству задрав нос, сейчас едва ли не на задних лапах перед ним отплясывают.

Поздняков наотмашь бьет словами не только в своих книгах, но и вслух  может. Колет до кровавых отметин - а сам при этом будто не пачкается. И я не могу не восхищаться. И не могу не хотеть его…  Да-да, как обычная человеческая самка, которая из всех присутствующих мужиков старается выбрать самого сильного и статусного. Таков биологический закон. Чем больше силы, выше статус у самца, тем вероятнее, что он сможет прокормить и защитить будущих детей.

А кто здесь самый главный самец, понятно даже без розовых очков.

Отвращение к себе самой чувствую. Весь цивилизованный налет куда-то девается в присутствии Позднякова. Ужасно это. А еще возбуждение чувствую. Что-то стреляет внизу живота - нош-па не поможет. Щеки горят, ладони потеют, а коленки до одури сжать хочется. Или раздвинуть…

Черт. Я с ума схожу. Думала, меня вся эта биология не касается. Что помани какой-нибудь миллионер-принц-знаменитость, я только недоуменно бровь вздерну. Я же видела привлекательных богачей, даже общалась с ними - по работе, через отца, у которого были разные клиенты. Но никогда не вела себя как… животное.

Получается, если бы Поздняков меня поманил, я бы согласилась?

“А  ты и согласилась”, - ехидно напомнил про вчерашнее внутренний голос.

Я так погрузилась в размышления о  том, какая я пропащая, что едва не пропустила самую главную фразу. С нажимом сказанную.

“Мне не интересно больше”.

И пауза театральная… Злит меня. И будоражит. А потом - как морозом окатывает. Потому что чертов гений продолжает:

- Я не хочу больше работать с такими сотрудниками.

Взгляд потрясенно поднимаю - он что, и правда разорвет контракт? - и натыкаюсь на его. Насмешливый.

Он что, меня имеет в виду?!

На главного редактора смотрю, на стоящих рядом редакторов. Ищу помощи. А на лицах чуть ли не облегчение. Что не про них это. 

Аж зубы стискиваю, представляя, как кусаю кого-нибудь. Ненавижу. Всех здесь ненавижу, Позднякова особенно. За то, что вообще явился, за вчерашнее. За Виталика. За мои очки розовые. За то, что тоже меня решил во всех грехах обвинить. Хоть он больше чем кто-либо знает, что никакого отношения к наезда издательства я не имею. Я всего лишь была гонцом, принесшим дурные вести - но он не правитель древнего мира, чтобы голову мне рубить!

Открываю рот, чтобы сообщить об этом, но первым успевает главный:

- Да-да, я понимаю, Искра не справилась со своими обязанностями...

И еще одна театральная пауза. От второй сволочи.

Взглядом в стол впиваюсь. Делать то что? Брыкаться? Соглашаться? Продолжать молчать? Задыхаюсь пока только… и как сквозь вату, ленивое:

- Причем здесь Искра? Я про вас, вообще-то.

Вот тут задохнулись все. Буквально поперхнулись воздухом. И снова Поздняков в центре внимания - смотрит свысока на окружающих, хотя сидит. И продолжает:

- Искра вообще единственная здесь, с кем я готов продолжать общение. Причем вы сами это придумали… передавать через нее информацию. Вот пусть и будет так дальше. Подготовьте все, что дОлжно - исходя из моих замечаний - и пусть ваша сотрудница ко мне приедет… скажем так, на какое-то время. Мне все равно помощница нужна была, чтобы закончить разные дела, так почему бы не взять своего человека. Который знает уже, где я живу. Конечно, если девушка согласится...

Девушка против!

Да он маньяк какой-то! Как я могу после того как мы… как я… после вчерашней сцены и вот этого всего к нему снова ехать, а?! Он же не просто так меня зовет, как сотрудницу издательства… Или просто так? Не знаю. Но проверять не собираюсь! Вчера один только шаг внутрь его дома превратил мою устоявшуюся жизнь в какой-то сюрреалистический кошмар, а что будет, если я в том доме весь день проведу? А вдруг и целую неделю? Это ненормально… спрашивать о таком. Я же сотрудник издательства, а не девочка по вызову!

Вскидываюсь и натыкаюсь на взгляд главного редактора. В котором - неумело спрятанная ненависть. И понимаю вдруг, что он мне не простит. Не простит того, что я увидела и услышала в его кабинете. Всей этой ситуации. В его иерархии даже знаменитые писатели не имеют права так с ним разговаривать. И о том, что он позволил это, никто не должен был знать. Ладно непосредственные подчиненные - они в бар вместе постоянно ходят, наоборот, обсудят там, какой Поздняков мудак. Порычат вместе. Но вот я…

Кажется, мне не работать здесь больше. При любом раскладе.

- Может оставите нас наедине с Искрой, обсудить… детали? - и снова мне не дают додумать. Или возразить.

С каким-то даже облегчением встают все и уходят.

И правда наедине оставляют.

В кабинете, который вдруг делается ужасно тесным...

Вцепляюсь в подлокотники идиотского кресла - они у нас везде, и в кабинетах, и в переговорных. Замираю. Не дышу наверное - а то вдруг этот вдох последним будет? Ведь все выходят... а Поздняков встает и ко мне идет.

Не смотрю. Но мне слышать и видеть не надо -  чувствую каждое его движение.  И мысли все более странные. Что вот сейчас, когда закрылась дверь за последним участником “переговоров”, он меня из кресла выдернет. И поцелует. Ужас как хочется ощутить вкус его поцелуя. Узнать, какие у него губы. Плотные и твердые, наверное, как он сам.

Вчера мне так этого хотелось....

Поцелует, а потом снова спиной к себе развернет. Прижмется. На стол может швырнет  и брюки вниз дернет. А у меня там трусы ужасные… Ему же все равно? Или пусть трусы тоже сразу сдергивает, вместе со штанами, чтобы не успел разглядеть...

Господи, я вот сейчас фантазирую или боюсь этого?

И правда разворачивает - вместе с креслом. Только к себе. На соседний стул садится, напротив. Теперь я не могу не смотреть. Не имею права прятаться.

У Позднякова насмешка в глазах. А у меня, наверное, уже все лицо красное. Мне кажется, что он понял, о чем я думаю. По моему лицу увидел, что именно я представила, увидел и смеется надо мной. Сколько у него этих баб, которые текут в его присутствии?

Собственная грубость отрезвляет. И заставляет, наконец, открыть рот.

- Я не могу к вам ехать, - после долгого молчания голос сиплый.

- Почему? - а у него - негромкий, но уверенный.

- Как вообще вам такое в голову пришло? Какая помощница? Что я могу… Да и я на издательство  работаю, не на вас, чтобы вот так мною… управлять, - прорывает меня взволнованным.

- Мне в голову много чего приходит, - он тонко улыбается. А меня вдруг шарашит мыслью, что если не одна я здесь фантазирую? - И я никогда не делаю ничего, что не нужно именно мне. Помощница действительно нужна - работы много, не только с новыми текстами.

А вот в это верю. Что всегда и всё для себя любимого. И что нужен кто-то в помощь - я вообще полагала, что  помощник или секретарь у него были. Поздняков не только книги писал, но и критические статьи, рецензии, лекции записывал. Бизнес, кажется, вел какой-то. Вряд ли он мог обходиться совсем уж без сотрудников при всей его гениальности. Только в доме у него никто не жил...

 - Но от меня какой прок? - получается горько. Крик души почти. И не относится этот крик к Позднякову. Хуже всего - он и это понимает. Медлит чуть. И с уже привычной насмешкой уточняет:

- Ты же редактор?

- Д-да… то есть нет. Я училась, но пока что эта должность…

- Вот и всё.

- Что?

- Всё. Сними очки.

- Ч-что?

- И волосы распусти.

Кажется, я только и могу, что глупо открывать и закрывать рот, и в такт этому хлопать глазами. Странный диалог, странное требование без какого-либо перехода… Одно не странно, что я, как завороженная, резинку с волос стягиваю. И очки. У меня нормальное зрение, они просто солидности придают. И чувство защищенности. А так… Я как ладони. Обнажена. Оголена. Прикоснись кто ко мне - больно будет. Обоим.

Не прикасается.

И у меня вырывается жалобное:

- З-зачем вы это все?

- Тебе знать надо?

- Да!

- Чтобы спокойней было, чтобы не бояться, чтобы безопасно? Обязательно нужны все причины и следствия? Может тебе еще и отчитаться о моих планах?

- Д-да… То есть нет! То есть я хотела бы понимать точно...

- Так не будет. Решай, исходя из того что есть. Но дважды не предлагаю. И кстати...

Он придвигается еще. Наклоняется. Глаза его близко-близко - как вчера были. И снова с нечитаемым выражением.

- Не выдумывай лишнего. Если мне понадобятся сексуальные услуги, я получу их другим образом.

Черт. Это хорошо или плохо? Что меня он не рассматривает как сексуальный объект?

Все-таки я неисправима…

А Поздняков встает. Больше не смотрит на меня, из кабинета выходит.

Сижу оглушенная. Что это было? И что делать? Я точно понимаю - меня уволят. Найдут за что. Если я откажусь от этой поездки к Позднякову - уволят за отказ. Не откажусь и поеду - потом, когда снова вернусь в офис, сделают все, чтобы я не работала здесь. Чтобы забыть об этом шоу. О том, что какую-то Искру противопоставили всему издательству. Но раз результат один, зачем тогда мне ехать куда-то? В тот волшебный дом? В котором все так быстро становится с ног на голову?

Не поеду. Нельзя мне. Я и так ненормальная становлюсь, когда его вижу, а если буду видеть часто, потом никто уже не вылечит. Он как яд - принимать стоит в гомеопатических дозах и, желательно, только через книги.

Не вживую, нет.

Я еще какое-то время сижу. Жду, наверное, что вернется главный и что-нибудь мне скажет… определенности жду, да.

Но не дожидаюсь.

Возвращаюсь на свое рабочее место и достаю чистый лист бумаги...

- Искра, я приехала! - радостный возглас сестры настолько не совпадает с угнетающим словом “Заявление” на белоснежном листе, что я какое-то время пыталась соединить две реальности. Голос в телефонной трубке и мое намерение свалить подальше из этого дурдома. И плевать, что декабрь месяц. Что скоро Новый год, корпоратив с беспроигрышной лотереей. Премию вроде обещали, которая мне точно не грозит с таким вот словом на листе...

Ну и что. Во мне поднялось достаточно столь редкой злости. На глупость свою и беззащитность перед обстоятельствами.  Зато все еще оставалось надежда, что я была хорошая девочка и Дед Мороз довезет таки мой подарок. Разрулит все эти неприятности, и в Новый Год я войду уверенно и с улыбкой, а не безработной, одинокой и потухшей.

- Ты там уснула, что ли? - продолжал звенеть в ухе Марьянин голос, - Я говорю, что стою на другой улице, ты же знаешь, у вас там не припарковаться, а внутрь заезжать дорого. Добежишь ведь?

Вздрогнула, припоминая, как ветрено и холодно сегодня. На часы глянула - уже обеденный перерыв… заканчивается. Я и не заметила. И оделась быстренько. Приволокла чехол - значит отнесу. Не переломлюсь…

Что-то было в этой мысли, что-то, уколовшее прямо в грудь. Туда, где и так болело со вчерашнего дня. Оседало мутью. Но я решила потом ее додумать, мысль эту. В спокойной обстановке.

На улице и правда мрак. Всегда удивляюсь: почему в Европе зима - это красивые пушистые снежинки, огонечки и радостные лица, обрамленные яркими шерстяными шарфами и шапками? А у нас все стылое, серое и черное… здания, дороги, машины, одежда. Мысли у людей. Хотя чему удивляться? Сама такая. С мыслями так особенно. Зато ничем не выделяюсь, да. Прям часть социума. Маленький винтик в большом механизме, пока что достаточно новенький, ладный и блестящий, чтобы его не отправляли на свалку. Неплохо же?

Марьянка сидела в прогретой машине и курила, едва-едва приоткрыв окно. С идеально уложенными волосами, накрашенная, в распахнутой шубке. Машина и шубка досталась ей от бывшего мужа. Сестра на два года была меня старше, но замуж уже сходила. И развелась. Последнее все комментировали, что “время сейчас такое”. Первое “ну конечно, к Марьянке очередь выстрается, не упустит своего женского счастья”. Мне доставалось только “Искра, а ты вообще собираешься на личную жизнь внимание обратить? Часики тик-так”.

Мы обе сейчас одиноки, но отношение к этому одиночеству будет ой какое разное, когда узнают, что я с Виталиком рассталась. Тоску внезапно почувствовала. А потом и раздражение на удовлетворенное Марьянино:

- Растрепа. Кто ж ходит так с распущенными волосами? Ты их собирай хоть...

Собирай. Рука дернулась рефлекторно и коснулась спутанных и каких-то влажных прядок, торчащих из-под шапки. Они и были собраны, только Поздняков сказал распустить. А я такая послушная девочка…

Снова укололо в районе груди.

Я руку медленно опустила, ничего так и не сделав.

- Так, платье давай мне, а то некогда сегодня. Суета весь день. А туфли не догадалась положить, да? Надо было тебе сразу сказать… Ладно уж, найду. Как у тебя дела, кстати? - спросила совершенно равнодушно, уже поворотник включая.

- Нормально, - ответила, сглатывая ком в горле.

- Ну беги, пока-пока.

Беги. Собирай. Сделай. Расскажи. Дай.

Как давно люди разговаривают со мной исключительно в повелительном наклонении? И как давно это стало нормой жизни?

Я не бегу назад. Не иду даже. Просто ноги переставляю.

Я будто в аквариум погрузилась глубоководный и теперь каждый шаг и вдох с трудом дается. Или  я давно так?

- Искра, тебя зачем звали-то? - и не заметила, что вернулась в издательство. К своему столу. На автомате. И Катька тут как тут. Похожа, кстати, на сестру мою. Не внешне - манерами. Этого я тоже не замечала. - О чем вы там с редакторами так долго общались. О… - она взгляд на лист бросает и округляет глаза. И рот. И от удивления, и от предвкушения, что вот, сейчас, ей что-то жареное подадут, - Ты что-то не то сделала? Они тебя увольняют, да? О-о... Ну ты правильно, что решила заявление “по собственному” написать, легче будет объяснить следующему работодателю...

И лист мой подхватывает, вдруг еще там что прочитает кроме единственного слова.

- Отдай. Это не твое.

- Чего?

Я выдергиваю лист из рук коллеги, хотя он мне и не нужен особо, таких сотню за час напишу. Но он - мой. А она… она вдруг начинает все символизировать, что я в своей жизни уже ненавижу почти. И не хочу. Не хочу, чтобы Катька к моим вещам прикасалась. Ко мне лезла со своей псевдо-доброжелательностью. Я же уходить отсюда собралась - так какая теперь разница, в каких отношениях с ней останусь?

- Не твое, говорю.

На лист смотрю, а на слегка опешившию Катьку - нет. Демонстративно сминаю его. И в мусорку вышвыриваю. А потом букет вытаскиваю из воды и в несколько движений стряхиваю капли. Так что они попадают и на отшатнувшуюся коллегу, и на мой стул, стол.

Хорошо что не разделась - одеваться не придется.

- Я плохо себя чувствую. К врачу поеду. Справку принесу, - сообщаю непосредственной начальнице, которая по соседству сидит. Не слушаю даже, что она начинает говорить. Нет у меня сил еще и ее слушать. Или с заявлением сейчас об увольнении возиться. Силы остались только на то, чтобы вниз спуститься, на улицу. Снова. И позвонить Гельке, которая терапевтом работала.

- Помнишь ты говорила, что если мне справка понадобится, ты нарисуешь?

- Конечно, - радостно подтверждает подруга,  - и ты, кстати, единственная, кто этой возможностью не воспользовался.

- Неудобно было…

- Неудобно ей, - проворчала Ангелина, - Тут уж выбирать надо - или стыд с совестью, или все остальное. Искр… а чего голос такой? Что-то случилось? Не просто так же ты справку просишь...

Помедлила. И вздохнула:

- Не просто.

- Тогда, как врач, я тебе прописываю вечер в нашем доме и пару-тройку рюмочек, - совершенно серьезно говорит подруга. - У меня как раз укороченный день. Хочешь вместе заберем мелкого из сада пораньше и ко мне?

- Очень хочу, - смаргиваю подступившие слезы. И чувствую, что в этом бесконечном московском мраке хоть какой-то появляется просвет.

***

Никогда не буду больше пить. С врачами - особенно. И верить, что “у меня такая ядреная смесь есть на утро - похмелья не будет” тоже не буду. И соглашаться. Например с "отличной идеей" - уложить ребенка и достать еще одну бутылочку. Ма-аленькую совсем, зато коллекционную. На юбилей свадьбы подарок, который не состоялся и не состоится уже.

И о позоре с бывшим  рассказывать тоже не буду. Или позоре бывшего? Запуталась. Ну да,  и осознавать среди ночи, что номер Виталика пусть не у меня, но у подруги сохранился тоже не стоило. Как и проводить параллель с Ангелининым бывшим мужем.

Теперь остается только мрачно сидеть за столом, давясь горячим сладким чаем. И воспоминаниями о том, что мы делали. И друг на друга поглядывать - кто тут бОльшая дура? Хорошо что Антошка этих переглядываний не видит. Его уже соседка увела, с которой детей в сад по очереди водят.

- А я считаю, что если ты можешь после расставания не следить за своим бывшим в соцсетях, если не звонишь ему больше никогда и не пишешь, то ты круче супергероев Марвел, - бахнула в итоге размышлений Геля по столу. Кулаком, - Но мы с тобой обычные русские бабы. Так что...

Так что мы отследили. И позвонили. И написали. Я покосилась на ее телефон, на котором было минимум двенадцать звонков Степе, Антошиному отцу.  Вспомнила все выражения, которыми этого Степу припечатали ночью. Хотя он неплох в общем-то был, там просто своя история… Перечитала несколько простыней в сообщениях Виталику, в которых острая на язык Ангелина вообще не стеснялась - и его напуганные, а потом и раздраженные ответы.

Застонала и глаза руками закрыла.

Стон отозвался тупой головной болью - ядреная смесь от похмелья все еще не действовала. Может и не подействует.  А закрытые глаза хоть и ограждали меня от компрометирующих записей и стопки смятых листов, на которых мы тренировали мое заявление об увольнении - с подробным перечислением всех причин - и то, что я должна сказать Позднякову о его предложении - с подробными пояснениями тоже -  но никак не могли стереть память.

Которая стала кристально-ясной, в отличие от всего остального.

- На работу-то пойдешь? - вздохнула подруга.

- Мне кажется я пьяная еще, - вздрогнула от ужаса и головой помотала отрицательно.

Ох, не надо было ничем мотать.

- Мне к часу. А тебе я и на сегодня выпишу больничный. Но дальше… Искра, ты же не можешь прятаться у меня вечно.

А хочется.

Я понимала, что даже какой-нибудь воробышек выпавший из родительского гнезда был смелее, чем я. Но можно мне еще пять минуточек?

Мне дали даже больше времени. А потом выпнули таки из дома с наказом возвращаться только с новым мужиком и новой работой. И поэтапным планом, как этого добиться. На все том же мятом листочке. Написанным врачебным почерком, да. Геля она такая. Не забудет. Потом еще позвонит раз десять, чтобы убедиться, что я все выполняю.

Не знаю, что уж она во мне нашла, но вот я ее считала офигенной. Яркая, колкая, уверенная в себе, смешливая, мягкая где надо, и очень мудрая… когда не названивает бывшему. В общем такая, какая и должна быть лучшая подруга. И какой хотела бы быть я. Мы встретились три года назад на какой-то студенческой вечеринке. Геля после полуторагодового декрета с трудом, но поступила в ординатуру, и решила по этому поводу наконец “выйти в люди”. А я пришла в надежде сойтись с парнем, который мне нравился. Только тот парень сошелся поближе с кулаками другого гостя, и новоявленному специалисту пришлось вспомнить навыки по травматологии. Так и познакомились - я таскала ей зеленку и воду, как бойцы таскают снаряды. Попутно разочаровываясь в визжащем пациенте, которому обрабатывали ссадины,  и очаровываясь будущим врачом.

Помахала Ангелине, которая к метро побежала, и лист развернула. Хотя первый пункт я и так помнила - сменить имидж. Потому что по мнению моей подруги внутренние изменения, в которых я нуждалась, надо подстегнуть внешними.

Хихикнула, прочитав, как она это записала.

“Купить блядскую одежду”.

Помнится год назад, когда Геля развелась со Степой, она обрезала свои роскошные волосы и перестала носить платья, променяв их на куртку косуху, джинсы и грубые ботинки. Подстегнула так подстегнула… Только внутренне не стала “лесбиянкой и феминисткой”, как грозилась. И меня радовало, что сейчас она снова чуть отрастила волосы и вспомнила, как ей юбки идут.

И ничего блядского я покупать не собиралась. Но кое-чего мне захотелось…

***

Три крохотных вышитых розочки на совершенно прозрачной розовой ткани - ничего не прикрывающие цветочки, подчеркивающие сосок. Бархатные лямки чуть более яркого цвета. Такие же прозрачные трусики совершенно обычной формы. И от этого еще более провокационные.

Комплект для девочки которая очень старается быть хорошей. Но уже не получается.

И второй… из переплетения множества черных резинок. Широких, не оставляющих следов. Но на тело будто плети легли и опутали. Их чтобы даже надеть пришлось воспользоваться помощью милой девушки-консультанта - настолько непонятно было, куда какая петля. А уж чтобы попросить для примерки  - собрать всю мою похмельную дерзость.

Розовый меня очаровал.  У меня никогда не было чего-то настолько невинного и порочного одновременно. Черный… в черном я сама себя пугала. Точно плохая девочка.

В любом случае это белье, которое не снимают. Или рвут на тебе, или отодвигают в сторону, делая частью игры.

В таком и надо стоять перед мужчиной. Или лежать…

Я провела руками по бедрам, по животу, поправила плетение, представляя, как это могли бы делать мужские руки. И дрогнула - так легко оказалось представить его руки.

Полумрак и тяжелые, бархатные шторы примерочной дорогого магазина подстегнули и без того распоясавшуюся фантазию. О том, кто мог бы зайти сюда. Не спрашивая разрешения. Поздняков может… и ему позволили бы. Не пикнули.

Он был бы, конечно, в костюме. Не садился на лавочку, нет, встал бы позади. Перекрывая пути к отступлению. И смотрел на меня в зеркале. На то, как я примеряю разные лифы. Как наклоняюсь, снимая трусики. Как поднимаю ногу, надевая новые.

Он замечал бы все.

Как напрягаются мои соски.  От взгляда его и от трения жесткого кружева. От того, что я сама, специально их задеваю. Как я смущена. Щеки покраснели, а дыхание тяжелым сделалось. Прерывистым. И запах моего возбуждения… Как я не выдерживаю порой и закрываю глаза. Чтобы хоть ненадолго спрятаться от него. А потом распахиваю резко, пугаясь, что он куда-то делся.  Как расправляю на груди шелк. Или прозрачные вставки. По спине мурашки бегут от удовольствия. Пояс кручу в руках, не понимая, как его застегивать - он точно знает, да. Но не помогает мне. Ждет, чтобы я сама…

Жарко становится. Волосы подобрать приходится. И вздрогнуть от дуновения прохладного воздуха на взмокшей шее, так что все волоски на ней дыбом.

Губы пересыхают. Я облизываю. И черный комплект надеваю. Путаюсь в плетениях, но справляюсь. Несколько полос перекрещивается на бедрах, несколько поддерживают чашечки лифа. Кожа будто светлее становится на контрасте с глубоким черным. А тело - более женственным. Красиво очень.

Ему тоже нравится. Один только шаг делает. Кончиками пальцев по руке ведет от косточки на запястье до плеча. И вслед за этим движением - моя дрожь.

А потом скользит по лифу, намеренно не дотрагиваясь до сжавшихся вершинок и руку на живот кладет. По-хозяйски. Легким толчком в себя впечатывает и смотрит какое-то время на нас в зеркале.

Он - полностью одетый, обутый. И я - босая, в одном только белье, с блестящими глазами. Распластанная на нем. Голову ему на плечо откидываю, тоже смотрю… На его пальцы, которые под трусики пробираются…

- Как вам размер? Все подошло?

Вздрагиваю от вежливого вопроса консультанта и губу прикусываю, чтобы не застонать от разочарования. И тут же вспыхиваю, осознав, что я в подробностях представила…

У меня немного времени уходит на то, чтобы снять с себя все и одеться. И купить эти два комплекта - розовый и черный. И запретить себе даже думать о том, чтобы оставить потраченные накопления там, где они лежат - на карте. Ведь неизвестно что у меня будет с работой и деньгами дальше. Мне надо. Маленькое безумие… но надо. И вот это белье тоже нужно. И я даже не позволю ему отлеживаться в отдельном ящике в комоде. Буду носить.

Я вышла из магазина с улыбкой. От похмелья даже следа не осталось, на работу ни уже, ни еще не собиралась, пункт первый из Гелькиного списка я выполнила - на свой манер. Да и вообще, жизнь налаживалась…

К тротуару, на котором я стояла, резко вырулила машина. Посигналила. И в тот же момент в кармане зазвонил телефон.