ГЛАВА 20

ГЛАВА 20

Игорь Даров

— Он сломал мою машинку, — ноет гадкий мальчишка. Я снова, уже по традиции, валяюсь на полу, пытаясь сфокусироваться на трещине в плохо покрашенном потолке. Перед глазами перестали летать уродские разноцветные машинки, машущие прозрачными, как у стрекоз, крылышками, всего каких-то пару секунд назад. Такими темпами дураком я стану дня через два. Приедет за мной мой зам и найдёт существо с отбитым мозгом и безумным взглядом. — Ту, которую вы с тётей Томой мне на Новый год подарили. Молнию Мак Квина.

— Что ты за человек такой, Даров? — устало бубнит Дашка. Можно подумать, я собирался ломать чёртову игрушку. Просто кто-то разбрасывает по полу всякую дрянь. Опасную дрянь, надо заметить. Утром, например, я наступил на детальку конструктора. Больно было адски. Я выкинул гадость в окно. Теперь вот пластмассовая тачка, цена которой — две копейки в базарный день.

— Развели трагедию из-за копеечного фуфла. А ничего, что я и так весь переломанный, из-за вас, между прочим, упал и расшиб голову? Кто оставляет на полу машинки? Я, что ли? Или ты думаешь, я хотел наступить на неё и разбиться до смерти? Ты знаешь, сколько стоит моя голова? Куплю новую, в сто раз лучше. Не ной, беззубый. И так башка разламывается. Ещё и твой скулёж...

— Не нужна мне другая. Мне эта нравится... Нравилась. Это подарок. И я его, знаешь, сколько ждал? Знаешь сколько? Мак Квин на пульте с колёсиком, и он умел переворачиваться. А ты... Ты...

Дурдом. Господи, какой дурдом. Я валяюсь на полу, ненавижу всех вокруг и при этом ещё и виноват. Обычно у меня всё наоборот. Все валяются в ногах у меня. Закрытие этого гештальта уже не кажется мне такой шикарной идеей.

— Не ной. Отремонтирую я твою машинку, — морщусь, пытаясь принять вертикальное положение.

— А ты умеешь? — пацан смотрит на меня круглыми серыми глазами с такой надеждой, что аж мерзко. — А можно я буду смотреть? А можно ты меня научишь чинить?

Дашка стоит молча, поджала губы, нос наморщила. Плакать, что ли, собралась? Неужели из-за дурацкой машинки. Дура какая. Дура. Я ведь мог ей дать всё. А она выбрала другого. Козла. Который её сделал вот такой. Идиотка. Я злюсь на неё? Странно, но нет. Она сама свою судьбу создала.

— Не кружится голова? — Понка протягивает мне руку. Заглядывает в глаза. Тревожится? Конечно, она же у нас мать Тереза, всех жалеющая. Вечно всем помогала. А сама живёт теперь в нищете. — Игорь, не тошнит? Посмотри на меня.

— Отвали, — выдёргиваю руку из ладони Дашки-Чебурашки. Она тёплая у неё. И её прикосновения иглами впиваются под кожу, ползут по венам, втыкаются в мозг, сердце, душу. Мне её не жалко. НЕ ЖАЛКО. Она-то меня не пожалела. — Обойдусь без твоей помощи.

— Даров, ты так и не ответил на мой вопрос.

— Какой?

— Что ты за человек такой? То просишь помощи, то «отвали». Ваньке машинку обещаешь отремонтировать и тут же отталкиваешь его. Зачем ты тут? Почему?

— Не знаю, — почти рычу я. — Может, чтобы паука убить.

— Но ты даже этого не сделал, — кривит губы чёртова Понка.

— Потому что тогда в твоём доме не останется ни одного хозяина. И пацан твой вырастет нюней и тряпкой. Таким же, как ты. Или как папаша его, космонавт.

— Мой папа альпинист. И он герой. И мама у меня лучше всех, ясно? — чёрт, я совсем забыл про сопляка, который отирается рядом. — И паука я не боюсь. Не буду бояться, потому что я как папа. Скажи ему, ма...

Дашка молчит. Поджала губы и молчит, как партизанка. Смотрит на меня странно, словно это я, засевший в тёмном углу, паук. Брезгливо, без ненависти. И это ужасно неприятно. Точнее, это просто вымораживает.

— Конечно, Ванюша, — наконец выдавливает из себя Дарья. — Сходи в кухню, принеси дяде Игорю водички. Давай, милый. Нужно уметь отвечать на дурное хорошим. А я пока помогу ему устроиться в кресле. Прихвати ещё подушечку.

— Ты меня решила придушить? — шепчу, проводив взглядом маленькую фигурку мальчишки, бросившегося исполнять просьбу матери. — Или утопить. Фантазии у тебя как не было, так и нет. Это же практически одно и то же.

— Ещё раз скажешь что-то гадкое при моём сыне, я тебя... — её глаза мечут молнии. И склонилась она ко мне так близко, что я чувствую огненный запах разозлённой женщины. Сглатываю липкую слюну, тут же наполняющую мой рот. Этот её локон надо лбом непослушный. Она так всегда из-за него страдала, и сейчас закручивается спиралькой, как у мультяшки.

— А что такого? Я неправду сказал? Его отец совсем не герой, я разве не прав? Это ты врёшь сыну.

— Прав ты, Даров. Его отец не герой. Он подонок и трус. Вот только тебя наша жизнь не касается. Мы прекрасно жили с сыном без твоей правды. С моей. Понял? И не выкинула я тебя из своего дома совсем не потому, что ты меня напугал. Я тебя пожалела. А теперь жалею, что пожалела.

— Не ври. Ты испугалась. И до сих пор боишься, — шиплю я, борясь с одуряющим желанием вспомнить вкус её лживых губ, забыв о брезгливости. О том, что эти её губы целовал чужой мужик, о том, что ими она шептала ему слова, которые должна была мне говорить. — Отойди от меня, поняла? Слышишь?

Не знаю, как Дашка. Но я в своём голосе слышу нотки паники. И это совсем не то, чего я добивался, пробираясь в жизнь предательницы Понки.

Она буквально отскакивает от меня. Отшатывается, как от прокажённого. Боится она. Врёт, что не боится.