Глава 9

Первым делом, как проснулся, Дар осторожно поднялся с дивана и захлопнул открытую форточку, из-за которой квартира за ночь вымерзла до некомфортной температуры. Эмия спала, завернувшись в накинутый поверх тонкого пододеяльника плед, — спала, как ребенок, — с приоткрытым ртом и высунутым из «домика» носом.

Замерзла.

А на улице валил снег. Хлопьями, как зимой.

«Вот тебе и март».

Царапнула острым краем совесть: они до сих пор могли бы быть в Лаво.

Могли бы.

Зато самолет не упал.

Совесть затихла, но буркнул желудок.

На кухне Дар взялся за дверцу холодильника с неприятным чувством, что сейчас он увидит… точнее, откроет и ничего не увидит.

Так и оказалось — холодильник был пуст.

* * *

(Takahiro kido — where time goes)

По кускам битого льда мерзлых луж он тащил ее буксиром. Эмия скользила и спотыкалась — выданные ей Оракулом сапожки для такой погоды не подходили.

— Ужас, как скользко…

Она держалась за одну его руку обеими.

Изо рта пар; непокрытые головы мерзли — хорошо, что он уговорил ее надеть толстые колготки, а то все отшучивалась — «добежим». Хоть супермаркет и близко, а пока добежишь, околеешь. Да, не Лаво, не Лаво… и жаль.

— Слушай, может, махнем в теплые края?

С налипшим на ресницы снегом Дар напоминал себе полярника.

— Ты же «невыездной»?

— Так мы по Державе… На Юга.

— Давай махнем, — Эмия поскользнулась в очередной раз. — И поскорей.

Он улыбнулся, правда, без веселья.

Грудь жгла сложенная утром во внутренний карман бумага из почтового ящика — «приглашение» посетить отдел Комитета по Безопасности Великой Державы.

«Добрались, суки, КБВДшники».

Чего они хотели, он понял сразу: спросить про случай с самолетом. Вот только не мог понять, стоит ему туда ходить или нет.

* * *

Голый чай невкусен, а вот с полноценным бутербродом, когда сыр, масло, колбаска — совсем другое дело. Печенье купили хорошее — дорогое, на развес. Эмия как раз выяснила, что гастрономическую эйфорию можно испытать, если опустить шоколадный край в малиновое варенье, когда Дар неожиданно спросил:

— Послушай, а ты сейчас можешь связаться со своей этой… подругой?

— Калеей?

— Я не знаю ее имени. Которая «звезды» присылала.

— Калеей, — на этот раз утвердительно повторила Эмия. И покачала головой. — Не могу.

— Точно?

— Точно. А… что?

Дарин молчал. Стояли на противоположном столе выгруженная из пакета банка тушенки, гречневая крупа, пара луковиц в пакете — из этого он собирался готовить обед.

Глядя на его задумчивое и грустное выражение лица, Эмия жалела, что сейчас, в этот самый момент, она лишилась части своих способностей. Ни тебе магического гласа, ни сотворения чуда, ни банальной возможности связаться с Астреем. Для «звезды» требовалась такая мощь, что Эмии пришлось бы подключить свое тело к трансформаторной будке. Если бы это помогло…

— А что ты хотел?

Она заглянула ему в глаза преданно, как пес.

Дар крутил в руках подтаявшее печенье.

— Да, так… хотел спросить кое-что. Чтобы она посмотрела вашу… базу данных.

— На предмет?

— На предмет того, как зовут моих родителей.

— Зовут? Карина. И Тадеуш.

Она помнила, потому что читала.

— Карина? — Дар замер с открытым ртом, будто пробовал имя на вкус. А после очнулся. — Тадеуш?! Я же Романович…

— Тадеуш. Я помню. Он же Полоч.

— Кто?

— Из Польшы. Польш?

— Поляк.

— Да, точно.

— Тогда почему же я Романович?

И вдруг вспомнил, как новым «Ч.Е.Н.Т»ам, прибывшим в интернат, правили свидетельства о рождении — вписывали туда вымышленные имена, отчества или фамилии. А иногда все сразу.

— Значит, не Романович…

— Нет.

— Тадеушевич?

— Ну… — Эмия озадаченно нахмурилась. — Скорее, Дарин Тадеуш Войт.

Ее собеседник выглядел так, будто его старая личина внезапно дала сбой, а новая еще не прижилась. Как Павл, который время от времени перезагружался. Но уже через секунду очнулся, выдал новый вопрос:

— А где они живут, помнишь? Мы бы с тобой по пути на юг туда поехали…

— …познакомились?

И прочла ответ в его глазах — нет, не познакомились бы. Просто посмотрели бы.

«Я не смог бы познакомиться с матерью, зная, что через три недели она снова может меня потерять», — Эмия уловила суть, а после вздохнула судорожно, с самоупреком.

— А где живут, не помню. Но, может, у вас тут есть свои базы данных? Справочники? Ведь есть единая сеть…

— Есть. Но доступна такая база только людям, к которым я через час иду на поклон.

— А спросить у них можно?

— Сомневаюсь, что мне ответят. К тому же, мне ведь нельзя, понимаешь?

«С родителями встречаться».

Эмия неожиданно заволновалась — к сердцу прочно прилип страх.

— Дар, а эти люди тебя отпустят?

Он вздохнул тоже. Хотел сказать «да», но промолчал. Вместо этого протянул руку, погладил ее по волосам.

— Мы что-нибудь придумаем. Ты ведь, пока меня не будет, сможешь сварить гречку?

* * *

— Вы часто предсказываете события?

— Я их никогда не предсказываю.

— А вещие сны видите часто?

— Не вижу. Вот раз только увидел — с самолетом. И то — просто сон.

— Но он совпал с действительностью.

— Случайность.

— Может быть. Но вы все же решились на правонарушение и отправились предупреждать пассажиров.

— Решился. Боялся — а вдруг, правда?

— Так вам часто снятся вещие сны?

Дар длинно и протяжно вздохнул.

Костюм на мужике сидел ладный, отлично скроенный. В таком, если под низ белую рубашку, хоть на свадьбу, хоть на юбилей — не стыдно. Но рубашка на «КБ»шнике была не белая, а темно-синяя — без галстука, застегнутая на все пуговицы, и Дарин думал о том, что темно-синий — это для мафиози из фильмов. Синий или бордовый. И шляпы.

— Вы раньше замечали в себе любые паранормальные способности?

— Не замечал.

— А ваши родители?

— Я не знаю своих родителей.

— Пассажиры после вас благодарили?

— За что?

— За спасение их жизней?

— Я не видел пассажиров. Я был в местном изоляторе.

— Зачем Вы это сделали, Дарин?

— Сделал что?

— Предупредили пассажиров?

Дар моргнул.

— А Вы бы не предупредили?

Ему не ответили.

По пути домой он обязательно завернет в цветочный магазин. Купит ей розу. Нет, три, а лучше целый букет…

Почему-то слипались глаза; от тупых вопросов впадало в анабиоз сознание. И в этом состоянии ему виделись не унылая комната, лежащие на столе сцепленные руки и пальцы с мохнатыми фалангами, но та самая крепость, куда они так долго взбирались. Тогда Эмия поясняла ему что-то сложное про момент «сейчас» — долго говорила, серьезно, с деталями. Но вместо этого он помнил блестящую на солнце поверхность воды, улыбку, голос, развевающиеся волосы. Почему он не поцеловал ее тогда? Испугался.

— Что Вы будете делать, если Вам снова приснится нечто подобное?

— Ничего.

— Ничего?

— Ничего.

— Совсем ничего?

— Перевернусь на другой бок и буду дальше спать.

— Может, позвоните нам? Расскажете?

— Хотите, чтобы я на Вас работал?

Темные глаза-буравчики приклеились к нему прочнее клещей.

— Вы позвоните?

— Нет.

— Почему?

— Потому что жить мне осталось три недели.

* * *

Снег по улицам летел колкий, будто металлический.

В будке «Цветы» влажно пахло сырой листвой.

— Кому выбираете в подарок? Жене, маме? Просто любимой женщине?

— Просто, — отозвался Дарин. — Богине.

Продавщица — молодая, почти еще девчонка — с накрашенными темной помадой пухлыми губами зыркнула на него с затаенной завистью. Будто пыталась приладить себя на роль этой самой «богини» и понять, нравится ли ей? Достаточно ли Дар хорош?

Наверное, она сочла, что достаточно, потому что улыбнулась вдруг кокетливо, обнажив ровные, но крупные, как у лошади, зубы:

— Ну, поначалу мы все «Богини». А потом…

На нее посмотрели пустым взглядом. Не на нее даже, на ее татуированные брови — отчетливые, как у клоуна.

Это ее «потом» зависло в воздухе — диалог не сложился. Парень в дутой куртке отвернулся, стал угрюмо перебирать цветы: розы, каллы, лилии, — и крупным шрифтом на его лице пропечаталось «не то».

— Что-то эксклюзивное хотите? — обиженная продавщица, решившая уже не помогать, все же поддалась любопытству — «может, готов много заплатить?»

— Не эксклюзивное. Просто живое.

— Живое? В смысле, в горшочке?

— Да, с корнями. Которое еще растет.

Заворачивая ему мелкую, но уже цветущую двумя белыми цветами бегонию, продавщица разочарованно поджимала губы.

(Secret Garden — Searching For The Past)

Они должны уехать. Обязаны. Все потому, что он не хочет провести свои последние дни вот так — без возможности выйти на улицу и спокойно погулять, не щурясь, не кутаясь в шарфы и шапки.

Мысль о том, что дома его ждет Эмия, грела Дара, как новое солнце в давным-давно пустой и заброшенной галактике. Женщина, не знающая обид, женщина без упреков. Ни разу не проснувшаяся в дурном настроении, не сказавшая: «Ты ведешь себя так, будто не любишь».

А он любил. Как жену. И, если бы был выбор, он уже стоял бы перед Эмией на коленях, просил ее себе в постоянные спутницы жизни — просил, как взрослый, готовый к обязательствам, готовый постоянно меняться к лучшему мужчина.

Будь моей… Будь…

Для них обязательно звучал бы орган. Как тот, который они однажды слышали в деревушке, в Лаво — гулкий, зычный и спокойный, будто кит, на чьей спине мир.

По газете, в которую ему завернули подарок, с шорохом съезжал снег; месили грязь колеса отъезжающих автобусов. Сбившиеся в кучу пассажиры под стеклянной крышей остановки напоминали ему укрывшихся от непогоды пернатых, обычно недружных, но тут вынужденных коротать минуты вместе.

— А мне местечко найдется? — подковыляла к «пернатым» бабушка. Люди нехотя зашевелились — местечко нашлось.

В тесноте, да не в обиде.

«А он ни разу не спросил, идет ли в Астрее снег…»

Дарин не стал дожидаться автобуса, продолжил шагать вдоль проспекта — ему не так далеко.

Из здания «КБ» его отпустили после того, как он подписал бумагу: «Обязуюсь сообщить, если…» — если снова увидит вещий сон. Точнее, не так: «Обязуюсь сообщить, если, увидев вещий сон, решусь предпринять какие-либо действия …»

Если увидит — не беда. Если предотвратит беду и не сообщит «товарищам», его посадят.

Только плевать он хотел на их угрозы, вездесущую власть, каменные лица и силуэт камеры-одиночки на горизонте.

Дар хотел домой, к Эмии. И чтобы цветок не замерз.

* * *

(Abel Korzeniowski — Queen Mab)

Она была уверена, что скользнула взглядом по этому слову, но скользнула рассеянно, без внимания — по названию населенного пункта.

Эмия лежала на диване с закрытыми глазами, и файл на экране компьютера виделся ей довольно отчетливо. Но лишь та его часть, на которой она сфокусировалась: возраст, имена, фамилии, национальность. Почему-то населенный пункт родителей Дара ее не особенно заинтересовал… Как жаль.

Она снова и снова вспоминала тот вечер в Астрее до последней минуты, до секунды — пыталась переиграть реальность так, будто «она посмотрела», а не пропустила, пыталась заставить память выудить из недр то, чего там, наверное, не было. Но невозможное возможно, главное — не увериться в том, что она — человек.

Глухо гудел из-за закрытого окна проспект; шуршал по металлическому подоконнику снег — иногда колотил по нему напористо, как дождь. Отвлекала боль в пальце — Эмия порезала его о край крышки банки с тушенкой, часть которой отковыряла столовым ножом.

Палец был замотан найденным в комоде платком; теперь она лежала на диване, морщилась и сосредотачивалась, как тот, кому очень-очень нужно решить сложную задачу, даже если в формуле не хватает «определенных» неопределенных.

«Населенный пункт: К…»

Размыто.

Заново.

«Мать: Войт Карина Романовна, отец: Войт Тадеуш Леслав Войт, населенный пункт: К…»

Нужное слово размазывалось, будто с него постоянно соскальзывал фокус; Эмия раздражалась. Но раз за разом снова ныряла в прошлое — к компьютерному столу, на который Павл поставил охлажденный нектариновый сок, а она сказала: «Унеси».

А если Дарин больше не вернется? Что, если его запрут? Эти мысли зудели, как злые пчелы; Эмия пугливо от них отмахивалась.

Заново.

«Мать: Войт Карина Романовна, отец… Населенный пункт: Ка…»

Нет, не Ка.

А что, если Дарин не вернется?

Эмии хотелось сжаться на кровати в комок и зажмуриться. Но нельзя — он ведь вернется. И вдруг она встретит его словами: «Знаешь, а я вспомнила!»

Итак, вечер в ее доме в Астрее, Павл, принесший ей нектариновый сок… «Мать: Войт Карина Романовна, отец: Тадеуш Леслав Войт, населенный пункт…»

Ка…вдановка? Кривдановка? Калтановка?

Ка… Ка… Ка…

Когда прозвенел дверной звонок, Эмия напряженно терла ноющие виски.

— Ты вернулся! Как хорошо! Я ждала и очень боялась, знаешь… я научилась бояться.

— Что с пальцем?

Дар отнял теплые руки, ощупывающие его лицо и вгляделся в платок, запачканный кровью.

— А, ерунда, порезалась… Не сильно — царапина.

Но он уже разматывал «бинт» и, пока не убедился, что действительно царапина и что рана больше не кровит, не замотал обратно.

— Ты дома, как хорошо.

Она действительно волновалась, переживала и маялась — он видел.

— Ну, вот, теперь ты точно, как жена.

Сказал. И осекся. Отвел глаза в сторону, потом вспомнил про цветок.

— Тебе.

— Мне? — она обрадовалась, как ребенок. — Спасибо.

Когда бегонию только внесли в дом, развернули и определили на подоконник, она была обмякшая и наполовину безжизненная — все-таки замерзла. Дар видел, как Эмия трогала увядшие листья, гладила белые лепестки, что-то шептала.

А он ушел на кухню. Какое-то время с удивлением смотрел на чекрыжатые прямо в кожуре луковицы, брошенные в кастрюлю, на всыпанную прямо туда же сухую гречку, на рваный край банки с тушенкой. После наткнулся на раскрытую на странице «Греча по-купечески» кулинарную книгу, которой никогда раньше на полках единственного шкафа не встречал. Кажется. Хотя, если быть честным, он не смотрел. Книга была заляпана кровью и походила, скорее, на сатанинский талмуд после обряда, нежели на сборник рецептов.

Дарин отложил ее подальше и принялся готовить обед.

В комнату он вернулся через десять минут, когда вода в кастрюле закипела.

— Эм, а как вы едите там, наверху? Еду из воздуха делаете?

— Нет.

— Ну, я подумал, может, щелкнете пальцами, и она появляется.

Эмия улыбалась с пятнами смущения на щеках.

— У нас везде рестораны.

— А в них кто готовит?

— Я не знаю.

Пятен прибавилось.

— В общем, вручную вы не готовите.

— Нет необходимости.

— Ясно. Да ты не переживай, я согласен хоть всю жизнь.

Дар улыбнулся. А потом случайно посмотрел на бегонию и удивился: если раньше та напоминала чахлый обиженный куст, то теперь смотрелась сытым, довольным и розовощеким карапузом. С разлапистыми листьями, горделиво стоящими цветами — в общем, цвела и пахла.

— Слушай, а чего ты с ней сделала?

Эмия лишь загадочно повела плечами и промолчала.

— Ну, ладно, Бог с ней, мисс «я-сама-не-готовлю». Голодная?

— Голодная.

— Обед через двадцать минут.

И повар, повесив кухонное полотенце на плечо, скрылся в недрах коридора.

Часом позже.

— О чем ты думаешь?

— О том, что нужно попробовать еще раз.

Он сидел на корточках возле ее коленей, и она обнимала ладонями колючие щеки. Любимые теплые глаза напротив, губы, которые всегда хотелось поцеловать. Ей вдруг подумалось — а на кого бы получилась похожа их дочь?

Недосягаемо. Невозможно. Но разве самые заветные мечты не сбываются?

Дар заметил, как погрустнели глаза.

— Эй, богини ведь не грустят?

Потихоньку темнело за окном — вечера Бердинск продолжали укрывать рано.

— Грустят. Когда думают о детях…

— О каких детях?

— Которые у нас с тобой могли бы быть, — и, прежде чем Дар успел напрячься, оглушенный новой информацией, Эмия попросила: — Побудь для меня батарейкой, ладно? Я все-таки попробую увидеть название населенного пункта.

Он, все еще изумленный и потому медленный, не сразу понял смысл ее фразы.

— Что мне нужно делать?

— Ничего. Просто поделись энергией.

— Хорошо. Только мне чуть-чуть оставь.

И он по ее просьбе прилег рядом на диван, вытянулся во весь рост, покорно сжал ее ладонь.

Она вновь перед компьютером. Вокруг комната — четкая, плотная, настоящая, — будто и не было похода на Землю. Рядом Павл, который только что принес сок.

— Унеси.

— Но это твой любимый.

— Унеси, — Эмия не любила повторять. Раздражалась, когда робот не слышал с первого раза. — И не отвлекай меня больше.

Она щелкнула мышкой, вызвала файл — досье Дара, сохраненное на рабочем столе.

За окном сияют звезды; пахнет ванилью и почему-то жженой сахарной ватой. Наверное, Ремус решил преподнести ей свой сладкий сюрприз. Но она отвлеклась.

… Дарин Романович Войт… Двадцать четыре года, проживает в бывшей Стране Советов. Мать русская, отец поляк.

Ей вспомнилось слово «полочь», и реальность тут же исказилась волнами.

Нет-нет-нет — Эмия насильно вернула ее на место, — она в Астрее, она еще никогда не уходила на Землю.

Топтался за спиной Павл — не то хотел что-то спросить, не то опять предложить массаж.

— Павл?

— Да? — ответ прозвучал с готовностью.

— Принеси мне сок, дорогой.

— Но я же только что приносил?

— Манговый.

— Манговый? Сейчас, уже бегу…

Он действительно, судя по шагам, выбежал из комнаты, и Эмия тут же открыла поверх старой новую вкладку — «родители», которую просматривала мельком и лишь однажды. А теперь впилась в слова глазами, словно железными клещами.

— Мать: Войт Карина Романовна, отец: Тадеуш Леслав Войт. Населенный пункт: Колчановка…

— Колчановка! — кричала Эмия, а Дарин кашлял, тер сухие губы, а после переносицу. Батарейка далась ему нелегко, но он терпел.

— Ты уверена?

— Уверена.

«Великая Держава. Поселок Городского типа: Колчановка. Население: две тысячи восемьсот человек (данные за последний год)».

— Почти полторы тысячи километров отсюда. Неужели меня месячного так далеко везли до интерната?

— Нет, это, скорее, они уехали отсюда. Потом.

Дарин расстроился, обмяк, свесил голову. Эмии пришлось его обнять.

Уже под вечер, когда все маршруты были рассчитаны, а вещи собраны, он спросил:

— Можем сходить куда-нибудь, хочешь? Кафе, кино… Не знаю. В парке, наверное, холодно.

— Не хочу.

— А чего…

Без ответа Эмия подошла к нему, стоящему посреди комнаты, обняла за шею, прижалась щекой к теплой груди.

— Обними меня.

Он обнял крепко, но встревожено.

— Ты чего?

— Я, кажется, научилась бояться, — ей действительно почему-то было страшно. Что уходит время, что каждую минуту здесь невозможно повернуть вспять, что ни за какой результат нельзя быть уверенной. — А когда ты обнимаешь, мне спокойно.

— Глупая, — прошептали над ухом, — помнишь, чему ты учила меня, когда появилась здесь?

— Чему? Здесь так сложно помнить. Такие правила игры, что ты веришь, что не всемогущ, постепенно забываешь…

— Ты учила не бояться. Говорила — не дай страху управлять тобой. Помнишь?

— Помню.

— Теперь учись тоже.

Она робко и в то же время жадно отыскала его губы, притянула к себе сама, повалила за собой на кровать.

— Мы… никуда не пойдем… ладно?

Ей лишь бы с ним — где угодно, — но чем теснее, тем лучше.

Дар забыл, что собирался куда-то идти. Он быстро, пытаясь не прервать поцелуй, стянул с себя майку, принялся стягивать джинсы…

За окном так и летел мелкий и колкий, как металлическая стружка, снег.