Глава 9. Дым на западном мысу

На шестой день я поднялся на Кунду в неурочный час и обнаружил там ровно одного человека. Он спал.

Лежал в тени за камнем, подложив под щёку локоть, и спал так, как спят люди, которые встали до света и весь день таскали воду: тяжело, ровно, с открытым ртом.

Я его не тронул.

Я сел в полуметре и стал ждать, пока он проснётся сам.

Ждал я минут восемь. Когда он открыл глаза и увидел прямо перед собой чужака, сидящего на корточках и молча его разглядывающего, ему стало гораздо хуже, чем от любого крика.

Он вскочил, начал что-то говорить, показывать на море, на солнце, на свои ноги.

Я не сказал ни слова. Я показал ему на море, потом провёл ладонью по глазам и развёл руками: и что ты там увидел?

Он замолчал.

Система моя к тому дню работала шесть суток.

Ровно столько, сколько мне и обещали.

Замысел был простой и упирался в одну вещь, которую нельзя было произнести вслух.

Они придут с моря — в Ниппу, потому что там створ и закладка на двадцать пять человек, и войти туда можно только в тихую воду и только зная проход. И перед тем как войти, они получат подтверждение с берега.

Значит, у меня был один рычаг, и всего один: время между тем, как их увидят, и тем, как загорится костёр на Кунде.

Если посёлок узнает о лодках раньше, чем сообщник успеет подать сигнал, — появляется час. Может, два. За час можно увести детей, поднять людей на тропу и встретить высадку не в постелях.

Ради этого часа нужна была вещь до отвращения скучная: посты, смены, условные знаки, гонцы, порядок оповещения.

Ничего героического. Расписание.

И построить его надо было так, чтобы настоящая цель не читалась, — потому что тот, кто жжёт костёр, слушал бы вместе со всеми.

К Спирали я пошёл сам.

Это, кстати, был первый раз, когда я к нему пришёл, а не он ко мне, и он это отметил — я увидел, как он это отметил.

Мы разговаривали во дворе его дома, при свидетелях, и разговор занял минут двадцать, и на две трети он состоял из моих жестов, а на треть из его вопросов, которые он задавал так, что я их понимал.

Я объяснил ему следующее.

Люди сверху видят дальше. Если поставить человека на Кунду, он увидит лодку раньше, чем её увидят из бухты. Если поставить человека на седловину, он передаст. Если внизу будет знать сразу — успеют вытащить чёлны и убрать сети.

Это была абсолютная правда. Просто не вся.

Он слушал не перебивая, как всегда.

Потом задал два вопроса, и оба были хорошие.

Первый: сколько людей.

Я показал: двое наверху, один на седловине, двое внизу. Пятеро в смену. Смен три.

Он поморщился. Пятнадцать человек из пятидесяти — это много.

Второй вопрос был лучше. Он спросил, показав на солнце и обведя его рукой по кругу: сколько дней?

Я показал: всегда. И он засмеялся.

Тихо, коротко, и это был единственный раз за всё то время, когда я слышал, как он смеётся.

Он объяснил мне — медленно, для дурака, — что люди пойдут стоять три дня. Потом станут ходить через раз. Потом кто-нибудь уснёт, и все узнают, что можно спать. Потом это кончится само.

Он был прав. Он был абсолютно, стопроцентно, до последней запятой прав, и я это знал лучше него, потому что видел это в четырёх частях света.

Я показал: знаю. И показал: всё равно.

Он посмотрел на меня.

И разрешил.

Почему он разрешил, я понял недели через две, и, когда понял, мне стало холодно.

Он тоже хотел знать заранее.

Ему тоже нужно было время — только не на оборону, а на то, чтобы всё приготовить: собрать, отмерить, вывести к бухте тех, кого следует, и сделать так, чтобы приход лодок прошёл тихо и по порядку.

Я строил ему систему раннего предупреждения о дне уплаты.

Он это понял через минуту после того, как я начал объяснять. Я — через две недели.

Так что смеялся он, я думаю, не только над моей наивностью насчёт трёх дней.

Первые три дня всё было прекрасно.

Люди ходили на посты с интересом. Наверху всегда сидело двое, на седловине один, внизу двое. Мальчишки таскались следом и просились. Бабы посылали наверх поесть.

На четвёртый день начало сыпаться.

Ровно так, как сказал Спираль, и ровно в том порядке.

Сначала человек не пришёл на смену — не по злобе, просто у него окотилась коза и было не до того. Его заменили, но заменили с задержкой в полдня.

На пятый день двое договорились между собой и стояли вдвоём вместо четверых, потому что «всё равно ничего нет».

А на шестой я поднялся на Кунду в неурочный час — и дальше вы уже знаете.

Я эту болезнь знал. Я её видел на каждых учениях и на каждом дежурстве.

Учебная тревога — самая ненавидимая вещь на свете. Ты бросаешь дело, бежишь, стоишь, ждёшь, ничего не происходит, тебя распускают, ты возвращаешься к делу.

И так двадцать раз.

А потом на двадцать первый она не учебная.

Проблема в том, что человеку невозможно объяснить это словами. Совсем. Ни на каком языке. Я двенадцать лет слушал, как это объясняют начальники, и ни разу не видел, чтобы объяснение подействовало.

Действует только одно: чтобы человек однажды сам увидел, зачем.

Я это знал.

Я на этом и построил всё, что случилось дальше.

Первым добровольцем был пастух.

Он пришёл ко мне сам на второй день — сухой мужик лет сорока, весь из жил, с обгорелым дочерна лицом и с привычкой молчать так основательно, что первые полминуты рядом с ним делалось неловко.

Показал наверх, на Кунду. Потом на себя. И пожал плечами.

Логика была железная: он и так там. Козы пасутся на западных склонах, он с ними от рассвета до заката, и стоять ему всё равно, а сидеть на камне и смотреть на море — не работа, а отдых.

Я показал ему: как тебя.

Он посмотрел на меня удивлённо — видимо, не привык, что кто-то спрашивает, — и сказал:

— Ма́рно.

Марно оказался лучшим наблюдателем из всех, кого я потом ставил.

Старательность тут ни при чём. Он двадцать лет смотрел на это море каждый день и знал его так, как я знаю схему знакомого судна. Он видел изменение раньше, чем видел объект. Он говорил «там что-то» за минуту до того, как я хоть что-то различал, и, когда я наконец различал, там действительно что-то было.

Он ни разу за всю ту осень не подал ложной тревоги.

И он единственный из всех, кому я ничего не объяснял, потому что он ни разу не спросил зачем.

Гонцами я поставил детей.

Это вызвало во дворе некоторое возмущение, которое я, впрочем, задавил одним доводом: ребёнок с Кунды до посёлка добегает быстрее взрослого.

Это правда. Взрослый идёт, потому что взрослому идти по камням двадцать минут и он бережёт ноги. Ребёнок бежит и добегает за девять, потому что ему одиннадцать лет и он не понимает, что бывает больно.

Проверял я на Мелкой.

Та самая девчонка, которая ржала над моим именем в первый вечер у Тиссы. Девять лет, торчащие лопатки, чёрные пятки, вечно где-нибудь стоит и смотрит. Имени её я к тому дню так и не знал — не потому, что не мог спросить, а потому, что мне было не до неё.

Я объяснил ей задачу жестами и одной фразой. Она выслушала с каменным лицом и рванула так, что я не успел договорить.

Девять минут от Кунды до общего двора. Я засёк по счёту.

Через два дня их было шестеро, и они выстроили из этого свою собственную игру со своими правилами, в которую взрослых не принимали, и бегали по маршруту весь день бесплатно.

Дети — лучшая связь, которую можно построить без проводов. И худшая, какую можно себе позволить, если понимать, куда именно ты их посылаешь.

Я тогда не понимал.

С сигналом была беда.

Я исходил из дыма, потому что дым — очевидное решение и потому что его придумали до меня везде, где есть высокие места.

А потом посчитал.

Раз. Дров нет. На Саринте топят колючкой, козьим помётом и плавником, и всё это собирают руками весь день. Заложить на трёх постах запас на сигнальный костёр — значит отнять топливо у трёх домов. Люди на это пойдут раз. На второй начнут потихоньку разбирать.

Два. Дым медленный. От поднесённого огня до столба, который видно снизу, — минуты три-четыре. Плюс пока разглядят.

Три, и оно убийственное. Ветер.

Здесь с июля до конца сентября дует с севера. Днём сильно, к ночи слабее. И он прижимает дым к склону и сносит его на юго-восток — то есть ровно за гребень, туда, откуда его из посёлка не видно.

Я поднялся на Кунду и попробовал.

Развёл маленький костёр, накидал зелени.

Дым лёг на камень и уполз за гребень, как змея. С седловины его было видно секунд десять. Из посёлка — не видно вообще.

Я потушил и сидел на камне часа полтора, перебирая варианты.

Огонь ночью — да, но нам нужен день. Флаг — нет ткани, и полотнище нужно метра три. Звук — рог? гонг? — до посёлка два километра против ветра, не пройдёт.

Мне нужно было что-то мгновенное и видное на два километра.

Мне нужен был предмет, который отражает.

Это я сформулировал за полчаса, сидя на Кунде, и следующие полтора дня ходил по посёлку и думал только об этом. Металла нет. Стекла нет. Воды в открытой посуде сколько угодно, но её надо во что-то налить, а любая местная посуда — с круглым дном и узким горлом.

Мне нужно было плоское.

И я вспомнил обряд.

На кладбище над каждой свежей ямкой стоял круг.

Глиняный, обожжённый, сантиметров двадцать пять в поперечнике, плоский, с невысоким бортиком и раздвоенной ручкой. Я видел их четыре раза за месяц — у знахарки, у Спирали в доме, на обряде — и каждый раз пропускал, потому что из них не ели и в них не готовили, а значит, они не попадали в мой список вещей.

Внутренняя поверхность у них была заглажена и залощена до блеска.

Я пошёл смотреть.

Первый вариант я попробовал в тот же день и завалил.

Налил в круг воды на палец, поймал солнце — и получил ровно то, что должен получить всякий, кто вспомнил про воду и забыл про ветер.

Здесь с июля до конца сентября дует с севера, и наверху он дует всегда. Поверхность воды в плоской миске идёт мелкой рябью, и луч не бьёт, а размазывается: с двадцати шагов ещё видно, с двухсот — уже нет.

Я постоял с этой миской, поругался и вылил воду.

Сухое дно работало хуже, но работало.

Обожжённая глина, залощённая до матового блеска, отдаёт свет рассеянно — пятном, а не иглой. Я взял козий жир, тот самый, которым знахарка мазала мне спину, и растёр его по дну ладонью.

Стало заметно лучше. Ещё лучше стало, когда я подмешал в жир сажи и вытер почти насухо: тёмное дно под тонкой жирной плёнкой даёт не мутное белое пятно, а плотный блик.

Не зеркало. Ни в каком приличном смысле не зеркало.

Но луч включается и выключается движением кисти, бьёт мгновенно, не требует топлива и не зависит от ветра.

Я проверил вечером: оставил во дворе мальчишку с кругом и велел ловить солнце.

Он поймал с четвёртой попытки.

Я стоял на седловине в двух километрах, и мне било в глаза так, что я отвернулся.

Забрать круг оказалось труднее, чем всё остальное вместе взятое.

Я пошёл к Дулле, потому что круги хранились у неё.

Объяснил, как мог: круг, солнце, наверх, знак. Показал, поймал луч, посветил ей в стену.

Она смотрела на это молча.

Потом сказала одно слово и ушла в дом.

Я стоял и не понимал, что произошло, пока не подошла соседка и не объяснила мне жестами очень доходчиво, что я идиот.

Круги не для этого.

Их ставят на обряде. В них наливают воду и смотрят. Что они там видят — мне никто и никогда не объяснил, а я больше не спрашивал.

Круг есть не в каждом доме. Их делают редко, и делают не здесь: их привозят.

Я пришёл к женщине, которая ведёт обряд по умершим, и попросил у неё священную вещь, чтобы махать ею на горе.

Как если бы я в чужой стране зашёл в храм и попросил икону — подложить под ножку стола, потому что она удобного размера.

Круг мне принесла Тисса.

Через день. Вечером, молча, завёрнутый в ткань.

Я развернул и не сразу понял, что не так, а потом понял.

Он был старый. Бортик щербатый, дно залощено до матовости, на ручке скол. Домашний.

Я показал ей: чей?

Она не ответила.

Я показал ещё раз, настойчивее: чей?

Она посмотрела на меня и сказала два слова, которые я к тому дню уже знал.

«Мой дом».

И я вспомнил, как четыре дня назад на склоне за седловиной над каждой ямкой стоял такой круг с водой, и над четырёхлетней ямкой — тоже.

Я сидел с ним в руках и очень хорошо понимал, что мне сейчас дали.

Дулла отказала, потому что была права.

А Тисса принесла свой, потому что решила, что отец в тайнике важнее обряда.

Я тогда впервые всерьёз подумал, что́ я делаю с этой женщиной.

Дальше надо было придумать, что именно говорить этим зеркалом.

Задача оказалась интереснее, чем я ожидал.

Смотрите. У меня есть луч, который включается и выключается. Значит, у меня есть только длина и пауза, и больше ничего. Ни цвета, ни громкости, ни интонации.

И у меня есть люди, которые не умеют читать, не умеют считать дальше десяти и в жизни не заучивали ни одной условной таблицы.

Я мог бы, конечно, взять готовое. Я знаю морзянку — её на флоте сдают, и я ею пользовался, и до сих пор помню, хотя не открывал таблицу лет восемь.

Только это идиотизм. Морзянка — это тридцать три знака, каждый из которых надо выучить и уметь принять на слух или на глаз. Меня ей учили полгода. Здесь бы я её не поставил и за год.

Поэтому я делал ровно наоборот.

Не алфавит. Четыре сообщения. Всего четыре, и ни одного больше.

Три вспышки, пауза, три вспышки. «Много лодок, с запада». Тревога.

Две вспышки, пауза, две. «Одна лодка». Просто гости, не паника.

Одна долгая. «Иди сюда». Наверху что-то, надо человека.

Много частых, без счёта. «Пожар». Или «беда внизу», это уже снизу вверх.

Всё. Четыре.

И я к ним не подпускал ничего пятого, хотя мне очень хотелось, потому что как только сообщений становится семь, люди начинают путать, а перепутанный сигнал хуже, чем никакого.

Учил я через детей.

Взрослому объяснять условную таблицу — мучение: он спрашивает, зачем так, и предлагает, как лучше.

Ребёнок берёт правило целиком и не спорит.

Я показал шестерым гонцам, и через два дня во дворе шла своя игра, в которой один стоял на крыше с черепком и «моргал», а остальные орали, что он передал, и хохотали над ошибками. Ещё через два дня они моргали друг другу через весь посёлок просто так, от скуки.

А ещё через день я услышал, как женщина у ступки говорит соседке: «Три-три», — и обе, не поднимая головы, смотрят вверх.

Взрослые выучили сами. Через своих детей. За четыре дня, бесплатно и без единого моего слова.

Это, к слову, работает везде. Я это видел в трёх странах и не сразу понял, что вижу одно и то же.

Хочешь, чтобы посёлок что-то знал, — научи мальчишек.

Ложную тревогу я объявил на восьмой день, в час пополудни.

Схема была такая.

Марно на Кунде «видит» лодки. Даёт сигнал кругом — три вспышки, пауза, три вспышки: наш знак «много, с запада».

Мелкая бежит вниз. Посёлок поднимается.

Три вещи я сделал отдельно.

Первое. Я никого не предупредил. Ни Кинта, ни Тиссу, ни Спираля. Никого, кроме Марно, которому сказал только «сделай так в этот час» — и он, как всегда, не спросил зачем.

Второе. Я объявил накануне при всех, что иду на два дня на южные террасы за деревом.

Третье. Я не пошёл на террасы.

Я ушёл затемно, обошёл остров понизу, поднялся к западной кромке с юга и лёг в камнях над той самой косой расщелиной, по которой мы спускались в Ниппу.

И стал ждать.

Сигнал я увидел в час.

Три вспышки от Кунды. Пауза. Три вспышки.

Марно всё сделал точно.

Через восемь минут я услышал посёлок — на таком расстоянии не слова, а общий гул, который ни с чем не спутаешь: так звучит место, где двести человек одновременно бросили дело.

Дальше я лежал в камнях и смотрел не на море.

Я смотрел на тропу.

Он появился через двадцать две минуты.

Не бежал.

Вот это меня и убедило окончательно, ещё до всего остального: он шёл быстро, но ровно, и шёл он не от посёлка вниз, к бухте, куда бежали все, а поперёк — на запад, к кромке.

Человек, который слышит тревогу и идёт в противоположную сторону, объясняется двумя способами. Либо он трус и бежит прятаться. Либо у него там дело.

Прятаться на западной кромке негде.

«Противник выдаёт себя не тем, что делает, а тем, на что реагирует.

Наблюдение за объектом даёт вам его распорядок. Это хорошо и это скучно: распорядок можно подделать, распорядок соблюдают все, и по нему вы никогда не отличите вашего человека от соседа.

А когда вы создаёте событие — маленькое, дешёвое, ничего не стоящее событие, — вы получаете реакции. Реакции подделать нельзя, потому что на подделку нужно время, а времени вы не дадите».

Гуляев. Пятый семестр.

Я лежал в камнях, смотрел на человека, идущего поперёк тревоги на запад, и думал, что за двадцать лет впервые понял, о чём была та лекция.

Он был метрах в шестидесяти от меня, шёл против света, и я его не узнал.

Голова замотана тряпкой от солнца, как у всех. Рост средний, сложение среднее, шёл ровно.

Единственное, что я разглядел: он был обут.

Он дошёл до расщелины, огляделся — коротко, профессионально, одним движением головы, и я вжался в камни, — и полез вниз.

Я дал ему четыре минуты и собрался ждать.

Расщелина — узкий косой жёлоб в теле обрыва, сорок метров вниз, шириной местами в человека. Единственный вход и единственный выход. Он должен был вылезти обратно, и я сидел бы наверху, на своей земле, и взял бы его на выходе, когда у него заняты руки.

Так я и решил. Я лежал в камнях и уже прикидывал, куда его класть.

А потом снизу пришёл звук.

Дерево о камень. Дважды, с промежутком, глухо и снизу.

Так не звучит человек, который что-то забирает из ниши. Так звучит лодка, которую притирают бортом к гальке.

Я приподнялся и посмотрел на воду.

Из бухты видно не было — плечо закрывало, — а с моей точки просматривалась только полоса моря за грядами, и на этой полосе было пусто.

Значит, лодка уже внутри.

Вот тут я и сделал то, за что едва не заплатил всем.

Если внизу лодка, ждать наверху нельзя. Лодка уйдёт, и я останусь с одним обутым человеком, которого не узнал против солнца, и с двумя сутками пустой работы.

Двенадцать лет службы, четыре недели на острове, и я полез в трубу за человеком, который эту трубу знает с детства.

Лодки внизу, кстати, не было. Я потом искал след киля на гальке и не нашёл ни одного.

Что там стучало, я не знаю до сих пор.

Он услышал меня метров через двадцать.

Осыпь. Я поставил ногу на плитку, плитка поехала, и вниз ушёл камень размером с кулак, и стучал он долго.

Внизу стало тихо.

Я замер и сосчитал до двадцати.

Потом решил, что он полез дальше вниз, и двинулся.

Он не полез дальше вниз.

Он поднимался мне навстречу, прижавшись к стенке в том месте, где жёлоб делает колено, и я прошёл мимо него в полутора метрах. Он ударил сзади.

Дальше было пятнадцать секунд, из которых я помню не всё.

Он не дрался. Это было первое, что я понял, и понял слишком поздно.

Он не пытался меня убить, задушить, ударить чем-нибудь. Он делал ровно одно: толкал.

Толкал вниз и вбок, туда, где стенка жёлоба обрывается на карниз, а с карниза до воды двадцать метров.

Умно. Человек, упавший в расщелине, — просто упал. Никто ничего не расследует.

Первый толчок пришёлся под лопатки и снёс меня на четыре метра вниз по осыпи.

Осыпь под спиной шла живая, мелкая, как крупа, и держаться на ней было не за что: всё, за что берёшься, едет вместе с тобой. Я успел развернуться и упереться пяткой в выступ.

Он прыгнул сверху.

Я поймал его на подъём — не бросил, некуда было бросать, — и мы покатились вместе, и в какой-то момент я оказался снизу и увидел небо.

Потом он навалился и стал давить.

От него пахло дымом и козой, как от всех тут, и ещё чем-то кислым, чем пахнет человек, который весь день бегал. Дышал он мне в лицо часто и коротко, через зубы, и ни разу не выругался и не сказал ни слова, и вот это молчание было хуже всего: молчат, когда работают.

Он был сильный. Он был свежий. А я был на пятой неделе ячменной каши.

Мелкий щебень уходил у меня из-под лопаток струйками, и вместе со щебнем меня понемногу везло вниз, к тому месту, где стенка кончается.

Правая пятка нащупала пустоту.

Я в тот момент очень отчётливо, безо всякой паники, подумал, что вот сейчас всё и кончится, и что это глупо.

Нож я вытащил не думая.

Именно так — не думая. Рука сама.

Ударить я не мог — он был сверху, и удар пришёлся бы куда попало, а убивать его мне было нельзя категорически: мёртвый он не расскажет ничего.

Я развернул клинок плашмя и полоснул наотмашь по тому, до чего доставал.

Достал по левому предплечью.

Он взвыл, дёрнулся и на секунду убрал вес.

Секунды хватило. Я вывернулся из-под него, скинул с себя ногами и откатился к стенке, и тут же встал на колено.

Он был метрах в трёх выше, держался за руку, и между пальцев у него шло чёрным.

Мы посмотрели друг на друга.

Тряпка с головы у него слетела.

И я всё равно его не узнал.

Против света, снизу вверх, тёмное лицо, кровь, две секунды.

Я потом месяц вспоминал эти две секунды и каждый раз получал разное.

Он развернулся и пошёл наверх, быстро, легко, потому что бегать по этой расщелине он умел, а я нет.

Я рванул за ним и на третьем шаге поехал на осыпи и проехал вниз метров пять, ободрав всё, что можно ободрать.

Когда я выбрался наверх, на кромке было пусто.

В Ниппу я всё-таки спустился, потому что раз уж всё равно.

Тайник был на месте.

И он был больше.

Прибавилось два сосуда зерна и ещё один бурдюк. Прибавилась вязанка сушёной рыбы. Уключины лежали как лежали.

А в стороне от закладки, за отдельным камнем, в щели, куда я в прошлый раз не заглянул, лежал свёрток.

Он не имел к закладке никакого отношения, и это было видно с одного взгляда: закладка лежала на общих правилах — корзина, сосуды, бурдюки, всё крупное и всё съедобное. А тут был узелок из козьей шкуры размером с два кулака, увязанный по-домашнему, женским узлом.

Я развернул.

Два обломка меди — не лезвия, просто куски, но по здешним меркам это состояние. Нитка бус из просверленных раковин. И детская обувка, сшитая на ногу лет пяти, ни разу не надёванная.

Я сидел на корточках над этим узелком дольше, чем над всем остальным тайником.

Потому что это была не подготовка высадки.

Это был человек, который собрал самое дорогое, что у него есть, положил туда обувь для ребёнка и спрятал в единственном месте на острове, откуда можно уйти по воде незамеченным.

Кто-то тут не только работает на лодочных.

Кто-то тут собирается с ними уплыть.

А один из новых сосудов был закрыт не камнем.

Он был закрыт глиняной пробкой, и в пробку, пока она была сырой, вдавили печать.

Спираль в кресте.

Я сидел перед этим сосудом на корточках долго.

Понимаете, это ничего не доказывало.

Печать Спирали стоит на всём, что выходит из его кладовой. Ею запечатывают зерно, которое дают в долг. Такой сосуд может стоять в любом доме острова, и его могли взять оттуда, и оттуда его мог взять кто угодно.

Это не улика.

Это просто ещё одна вещь, которая лежит не там, где ей положено.

Я не тронул ни сосуда, ни пробки.

А потом сделал то, за что четыре главы своей жизни себя грыз.

Я выгреб корзину с рыбой до дна.

В прошлый раз я не дал этого сделать Тиссе — перехватил ей запястье и держал, и был прав, потому что тайник тогда мог исчезнуть за сутки. Сейчас он всё равно был вскрыт: наверху осталась кровь, и человек, который сюда ходит, уже знал, что за ним лезли.

Терять было нечего.

Под нижним слоем лежала тряпица.

В тряпице — плоский камешек размером с ноготь большого пальца, серо-зелёный, просверленный, на обрывке шнурка. На нём был вырезан знак: три косые насечки.

Я его узнал сразу. Я видел его на боку старых бирок в нише крайнего дома нижнего ряда.

Печать дома Асси.

Сарно, отец Тиссы и Ниссо, ушёл в море четыре года назад и не вернулся.

Ему поставили пустой сосуд за седловиной, как ставят всем, кого взяло море, и перестали произносить имя.

А его подвеска лежала на дне корзины со свежей рыбой, под самым верхним, только что доложенным слоем.

И вот тут я сел на гальку по-настоящему.

Потому что рыба была новая. Её положили в эту корзину дня три-четыре назад, не раньше, — я это видел по тому, как она лежала и как пахла.

Значит, кто-то, докладывая свежую рыбу, вынул подвеску, положил её на дно и засыпал сверху.

На хранение так не прячут. На хранение прячут в сухое и подальше.

Так кладут вещь, которую должны предъявить.

Я вертел этот камешек в пальцах и очень медленно понимал, во что упёрся.

Тот, кто придёт с моря за закладкой, не станет верить первому встречному на чужом берегу. Ему нужно подтверждение, что человек, который вышел к нему навстречу, — от тех же, кто четыре года назад забрал отсюда людей.

И самое надёжное подтверждение — вещь взятого.

Её кладут в корзину перед приходом. Её достают при встрече. Её меняют от раза к разу, потому что каждый раз берут новых.

Подвеска Сарно была не памятью и не уликой.

Она была расходником.

Я завернул её обратно в тряпицу, положил на дно и засыпал рыбой ровно так, как она лежала.

Три раза проверил, как легла верхняя связка.

Тайник я не берёг: он был уже не мой и не их — он был вскрыт, и обе стороны это знали.

Я сделал это потому, что не смог придумать, как принесу этот камешек в дом, где сегодня вечером будут есть с одной плиты женщина, её мать и двое мальчишек.

Я его там оставил.

Это, если считать, по совести, второе, за что мне стыдно за тот день.

Кровь я нашёл на камнях выше, у выхода из расщелины: три пятна и мазок по стенке на высоте плеча. Я запомнил высоту.

Наверх я вылез перед закатом, обошёл остров понизу и вошёл в посёлок с юга, со стороны террас, с вязанкой хвороста на плече.

Меня встретили руганью.

Ложная тревога, как выяснилось, вышла на славу. Люди бросили работу, вытащили два чёлна, загнали коз, увели детей на верхний край, простояли час и разошлись злые.

Ко мне претензий не было — я же был на террасах.

Претензии были к Марно.

Он стоял посреди двора, и на него орали человек десять, и он молчал, глядя в землю, потому что объяснить ему было нечего и, главное, нечем.

Я стоял с хворостом и смотрел на это.

Мог выйти вперёд. Мог показать, объяснить, взять на себя. Не вышел.

Потому что если бы я вышел, тот, кто в это время лез из расщелины, зажимая руку, узнал бы, что тревога была моя.

Я стоял и молчал, и на четвёртой неделе на этом острове это было первое, за что мне по-настоящему стыдно до сих пор.

Марно, кстати, ничего мне потом не сказал. Ни в тот вечер, ни через месяц.

Через пять недель он погиб у чаши над источником, успев подать сигнал.

Тисса ждала меня у дома.

Не в доме — у стены, снаружи, в темноте, там же, где перехватила меня перед первым выходом на мыс.

Я сбросил хворост и хотел пройти мимо.

Она взяла меня за плечо и развернула к свету от чужой двери.

Я забыл, как выгляжу.

Правый бок и бедро от рёбер до колена содраны об осыпь — не рана, а сплошная тёрка, с песком и мелкой крошкой в мясе. Локоть разбит. На скуле ссадина. И вся правая ладонь в крови, которая была не моя, и это ей тоже было отлично видно.

Она смотрела на меня секунд десять.

Потом развернулась и ушла в дом.

Я решил, что всё, и стоял у стены как дурак.

Она вернулась через минуту с плошкой воды и тряпкой, села на камень и молча кивнула: садись.

Мыла она меня, надо сказать, без всякой нежности.

Дралась с песком в этой тёрке, как дерутся с грязной посудой, и я пару раз зашипел, и она даже не сбавила.

Мы молчали.

Потом она сказала, не поднимая головы:

— Круг.

Я замер. Она подняла глаза.

И задала вопрос — три слова, и я их знал все три, и всё равно не сразу собрал, потому что вопрос был не тот, которого я ждал.

Она не спросила, кто это был.

Она не спросила, нашёл ли я что-нибудь.

Она спросила:

— Он помог?

Круг. Круг её отца, снятый с могилы, отданный чужаку, чтобы тот махал им на горе.

Я сидел на камне с ободранным боком и понимал, что если скажу «нет» — я это у неё отнял зря.

— Помог, — сказал я.

И это была правда. Марно моргнул точно, тревога прошла, человек вышел, и я его достал ножом.

Она кивнула и вернулась к тряпке.

А через полминуты сказала ещё одну фразу, длинную, из которой я разобрал слов пять.

Я попросил повторить. Она повторила медленнее.

Смысл был такой:

Отец бы отдал сам.

Кинта я нашёл ночью и рассказал ему всё как мог.

Это заняло, наверное, час, и половину я нарисовал.

Он слушал, и лицо у него делалось всё более деревянным.

Когда я дошёл до предплечья и показал, где полоснул, он закрыл глаза.

Потом сказал — медленно, для меня:

— Кто?

Я показал: не видел. Против солнца. Тряпка.

Показал: обувь.

Он посмотрел на меня.

И назвал. Не человека.

Он сказал два слова, и я знал оба: «Амасса» и то, которым называют тех, кто при ней сидит.

Охрана источника.

Он не сказал, кто именно. Он сказал — откуда.

И, сказав это, посмотрел мимо меня, в сторону верхнего ряда, где стоял дом с одиннадцатью большими сосудами и двумя корзинами.

Дом человека, который его вырастил.

Наутро я поднялся на площадку раньше своей смены.

Стоял у стенки и смотрел на левые предплечья.

Их было четверо, тех, кто сидит при Амассе по очереди. Я знал всех в лицо.

Первый пришёл с рассветом. Руки чистые.

Второй — через час. Чистые.

Третий заступил в середине дня. Чистые.

Четвёртый не пришёл.

Я просидел до вечера.

Он не пришёл ни в этот день, ни на следующий, а на третий появился, и левая рука у него была замотана тряпкой от локтя до кисти — и он, не дожидаясь, пока кто-нибудь спросит, сам, громко, при всех рассказал, как сорвался на камнях за козой и распорол руку.

Ему посочувствовали.

История была хорошая. Я бы такую и сам придумал.

Я смотрел на него через двор и ждал, когда внутри щёлкнет: вот он.

Не щёлкало, и не щёлкало по двум причинам.

Первая: рост. Мазок крови на стенке расщелины остался на высоте моего плеча — значит, тот, кто вылезал, был примерно с меня. А этот был на голову ниже.

Вторая выяснилась к вечеру, когда он полез за черпаком и тряпка сползла.

Я успел разглядеть в упор, с трёх шагов.

Это был не порез.

Края у резаной раны ровные и расходятся, а тут кожа была сорвана лоскутом и внизу, у запястья, стояли мелкие лопнувшие пузыри. Ожог. И ожог не вчерашний: серёдка уже подсыхала коркой, а по кромке шла белая стянутая полоса, какая появляется дней через десять.

Он ходил с ним всё это время открытым. Замотал только теперь, потому что пошло гноем, и придумал историю, чтобы не объяснять, где на этом острове можно так обжечься.

Я стоял и думал две вещи сразу.

Первая — что человек с ожогом на левой руке, который врёт про козу, мне тоже когда-нибудь пригодится.

Вторая — что я двое суток шёл по ране, и рана оказалась чужая.

Я ещё стоял и переваривал это, когда мимо прошёл Черпак.

Он нёс маленькую корзину.

И вот тут у меня в голове наконец щёлкнуло — только не про морду, не про рост и не про повязку.

Про утро.

Я вспомнил своё восьмое утро на этом острове, когда я лежал за загоном и сорок минут смотрел на людей, пытаясь понять, кто ночью ходил на мыс.

И вспомнил единственное, что тогда вынес и отложил как мелочь.

В то утро на площадке распорядителя источника не было. Его подменял другой.

Я стоял, смотрел ему в спину и очень медленно считал.

Четверо сидят при Амассе.

Но приходит и уходит когда угодно, в любое время дня и ночи, не отчитываясь ни перед кем, с ключом от всего, что тут есть, — один.

И он у нас не «охрана».

Он у нас — распорядитель.

Буду благодарен за подписку, лайк и комментарий.