Глава 7. Проснись и пой!

Я просыпаюсь не от того, что выспалась, а от того, что в щеку тыкается что-то твердое и холодное. Сначала я подумала, что мне показалось, но когда по второй щеке пришелся еще один удар, все сомнения отпали.

— Отстань! — ворчу, отмахиваясь, но тычок повторяется, и теперь уже приходится в нос.

Устало открываю глаза, все еще прижимая к себе кочергу, словно она самое ценное в моей жизни.

— Что за черт?! — вскакиваю на ноги, выставляя свое оружие вперед и готовясь обороняться.

Обычная деревянная ложка зависла ввоздухе посреди пекарни, явно намереваясь еще раз ткнуть меня в лицо.

— А ты еще что за волшебная утварь? — осторожно беру ее в руку, чувствуя исходящее от нее тепло. — Ты живая что ли? — ложка дергается в моей руке, намереваясь выскочить, но я сильнее сжимаю ее в кулаке.

— Отпусти ее немедленно! — ворчит пухлый мышонок, с вздыбившейся шерстью на голове.

— Ладно-ладно, не ворчи, — отпускаю столовый прибор, который ловко оказывается на столе и заныривает в дырявый таз.

Первое, что я понимаю, окончательно придя в себя, это то, что кочерга стала моей неотъемлемой частью. Второе — я проспала всю ночь до самого рассвета в компании мешков с мукой, которые вчера не заметила. А третье - то, что я вся в муке и из дальнего угла до меня доносится тихое хихиканье.

— Не говорите, что это ваших рук дело? — с укоризной поглядываю на мышей.

— У тебя платье заляпано.

— И волосы торчат в разные стороны, — продолжаю они.

— Прекрасно, что вы столь внимательны, но может мне кто-то объяснит, откуда здесь мука и почему ложка на меня покушалась?

— Она не покушалась, а помогала. Пекарня тебя приняла. Тебе бы радоваться в пору, что ты пережила эту ночь, а ты опять бубнишь.

— Сумасшедшая, что с нее взять? — вторит пухляш.

— Так! Я не сумасшедшая. Если вы считаете, что пекарня меня приняла только потому, что я еще жива и похожа на снеговика посреди площадки, то я с вами, пожалуй, не соглашусь.

Мыши осторожно переглядываются, делая какие-то известные только им выводы.

— Ладно, я поняла. Будем считать, что вы правы. Где я могу привести себя в порядок и смыть муку со своего лица?

Тишина затягивается. Они стоят как вкопанные только и делая, что моргая.

— Вы же не хотите сказать, что здесь нет воды? — спрашиваю с опаской.

— Ну, не то чтобы ее совсем нет. Чисто теоретически ее можно достать у ручья, — робко выдает ушастый мышонок.

— А ручей у нас где?

— Недалеко! — приободряется первый. — Всего две мили вверх по улице!

— Чудно, а еще какие есть варианты?

Покидать стены своего укрытия мне пока совершенно не хочется. Мало ли отец с женишком затеяли на меня охоту. А тут аж две мили. Да еще и в подобном виде. Все внимание уж точно будет приковано ко мне.

— Ты можешь замесить тесто. Оно липкое и им можно собрать остатки муки с лица.

Прикрываю глаза, делая глубокий вдох.

— Вы точно уверены, что я здесь выжила не чудом?

— Не совсем, но если тебе очень грустно, то мы можем предложить тебе кофе. Разве может быть что-то лучше ароматных зерен ранним утром? — бодро выдает мышонок.

— Интересно, где вы возьмете кофе, если у вас нет…

— Вон! — перебивает меня он, ловко прыгая по старым кастрюлям, пока не оказывается на печи. — Вот! — указывает он на обугленную горсть зерен, и есть у меня некоторые сомнения по поводу того, что когда-то это могло быть кофе.

— Это больше смахивает на угли.

— Чисто технически, это все еще кофейные зерна.

— Чисто технически мы все еще в пекарне, — передразниваю его. — Ладно, проехали, а пекарня может мне организовать завтрак точно так же, как вчера помогла с ужином?

— Пекарня еще спит, но у тебя же есть хлеб.

— Если ты про тот что на полке и разговаривает, то я лучше придержусь безглютеновой диеты.

— Кого? — переспрашивает он.

— Не важно. Так что у нас сегодня по плану?

— Испечь хлеб!

— Раздобыть воду!

— Надеяться, что не прихлопнет! — болтают они наперебой.

— Нет, вы точно сведете меня с ума. Здесь явно должна быть хоть какая-то вода. Вы же не можете существовать без нее в конце-концов! — выкрикиваю, отряхивая муку с волос, чтобы хоть немного перестать смахивать на привидение.

— Ну, у нас есть дождевая бочка во дворе. Она немного прохудилась и рядом с ней всегда есть небольшая лужица. Оттуда мы и пьем.

— Отлично, мне подходит.

— Лужа?

— Бочка. Если из нее что-то вытекает, то в ней определенно что-то есть, а раз вы еще живы, то пить эту воду можно без опасений.

Как минимум я смогу умыться, а там, может, и на завтрак себе что-то соображу.

— Но…

— Но? — останавливаюсь на полпути.

— В ней живёт водяной. Он кусается. Если ты засунешь туда свою руку, то он обязательно схватит тебя!

Закатываю глаза от их слов. Вот водяного только мне и не хватало. Хватаю со стола кувшин, в котором вчера почернела вода, и обнаруживаю, что он полностью пустой и пахнет… ванилью?

— Магия? — спрашиваю без капли удивления.

— Нет, я вчера ночью уронил туда печенье, пока ты спала, — честно признается пухляш.

— И на том спасибо. Хоть что-то здесь не пытается меня убить.

Выхожу на улицу и взглядом нахожу нужную бочку. Заглядываю внутрь. Ничего, кроме небольшого количества воды, не видно. Набираю полный кувшин, умываюсь и возвращаюсь обратно.

Дверцы шкафов начинают открываться, создавая настоящую какофонию звуков. Угли, точнее остатки зерен на печи потрескивают, наполняя пекарню бодрящим ароматом. Все же, видимо, это и вправду кофе.

Не обращаю на это никакого внимания. Вчера хватило этих ужасов, знаете ли. Сегодня я была готова к подобному.

Нож срывается с крючка на стене и медленно поворачивается в мою сторону.

— Эй, дружище, — указываю на него пальцем. — Одно неловкое движение, и ты отправишься на дно дождевой бочки дожидаться, когда коррозия окончательно тебя сожрет.

Нож замирает и в следующее мгновение со звоном металла падает на стол.

— Вот и хорошо. Где у вас тут хоть одна целая посудина? Я хочу отведать ваш кофе.

Мыши быстро находят нужную мне посудину. Наливаю туда небольшое количество воды и ставлю на печь. Пока ищу спичку, чтобы ее разжечь, вода уже начинает кипеть, и я не могу не отметить их сервис. Глядишь, мне тут настолько понравится, что я останусь здесь на подольше.

Мой завтрак выдался на редкость... своеобразным.

Кофе все же на вкус вышел отвратительным.

По правде говоря, это была темная жидкость, в которой плавали цельные зерна и порошок от тех зерен, что удалось мне перемолоть с помощью скрипучей кофемолки, которая то и дело норовила вырваться из моих рук.

— Вот, возьми. Это сыр, — любезно протягивает мне один мышонок, что-то сине-зеленого цвета.

— Ты уверен, что это сыр?

— Клянусь! Я вчера нашел его на помойке. Он еще даже не испортился. От сердца отрываю!

— Не отрывай. Раздели с братьями. Пухляш, вон сейчас на слюну изойдется, — поглядываю на мышонка, гипнотизирующего кусок сыра.

Дверь пекарни тихо поскрипывает, прерывая нашу беседу. Мыши замирают. Пухляш испуганно округляет свои глаза.

В пекарню лениво вплывает нечто пухлое, мягкое и с длинными усами.

— Кот?

— Не кот, а настоящий рыжий монстр! — трясясь от страха, хором отвечают мышата.

— Мяу, — лениво произносит он, обводя нас всех презрительным взглядом, и мыши тут же юркают в небольшое отверстие в плинтусе.

Ложка валится на пол. Нож возвращается на крючок. Даже печь затухает в одно мгновение.

Кот вальяжно проходится по пекарне, словно не замечая моего присутствия, и укладывается прямо на тёплую печку, заняв лучшее место в доме.

— Теперь у нас еще и кот. Надеюсь, хотя бы он не умеет разговаривать.