Глава 55

Утро было хрустально-ясным, морозным и звонким, будто весь мир застыл в тонком ледяном стекле. Резкий ветер гулял по острым гребням Лунных Пиков, обжигая щеки колючим холодом и вырывая из глотки короткие клубы пара. Эстрид стояла на самом краю уступа, босые ноги чувствовали каждый неровный выступ и шероховатость древнего камня. Перед ней расстилалась ослепительная, головокружительная пустота внизу, далеко-далеко, в сизой глубине, виднелись лишь редкие клочья тумана, словно клочья ваты, застрявшие в черных расщелинах скал.

Архайон стоял сзади, неподвижный и твердый, как сама гора. Его грудь была плотно прижата к ее спине, а руки, сильные и уверенные, надежно обхватили ее талию, становясь единственной связью с миром твердой земли.

— Боишься? — его шепот, низкий и бархатный, коснулся уха, а дыхание обожгло кожу жарким контрастом ледяному воздуху.

Она сжала его пальцы, чувствуя под своей ладонью биение его могучего пульса:

— Глупый вопрос.

Он рассмеялся, и этот свободный, глубокий звук, словно раскат далекого грома, разнесся чистым эхом по спящим склонам.

— Хорошо. Значит, готова.

Его руки внезапно разжались и отпустили ее.

Эстрид даже не успела вскрикнуть как мир опрокинулся, земля исчезла из-под ног, и на одно сокрушительное, вечное мгновение она падала вниз, в эту зияющую ледяную бездну. Сердце бешено колотилось, выпрыгивая из груди, в ушах звенела оглушающая тишина падения, а в груди что-то сжалось в тугой, горячий комок — не страх, нет…

Это была ярость. Чистая и дикая.

— АРХАЙОН!

И тогда крылья те самые, что до сих пор лишь глухо ныли и подергивались у нее под кожей, скованные невидимыми цепями, — с хрустом разорвали ей спину.

Она закричала, но не от страха, а от невыносимой, всепоглощающей боли преображения. Кости ломались и перестраивались с сухим щелчком, кожа рвалась, освобождая перепончатые крылья, кровавые, сырые на просвет, но уже невероятно сильные, поймавшие воздух.

И в тот же миг что-то схватило ее, уже не человеческие руки, а огромные когтистые лапы.

Архайон. В своем истинном, величественном облике.

Он парил рядом, огромный и грациозный, с темной чешуей, отливающей золотыми прожилками в холодном солнце. Его огромные глаза, сияющие, как расплавленное золото, горели не торжеством, а глубокой, бездонной гордостью.

— Так лучше? — его голос, теперь громовой и многогранный, пророкотал прямо у нее в голове.

— Ты… — она попыталась задышать, но разреженный воздух резал легкие, как лезвия.

Он зарычал — низкий, вибрационный звук, от которого задрожали окружающие скалы:

— Лети или умрешь.

Она закрыла глаза, отсекая панику — и представила, как это делает он. Плавно и властно.

Крылья сами расправились — огромные, кожистые, точно такие, как у него, только меньше. И когда она с силой, отчаянием и надеждой дернула ими вниз, мир взорвался движением.

Она не упала. Она полетела.

Ветер, теперь уже союзник, яростно и радостно бил в лицо, горы поплыли под ней величественной каменной рекой, а где-то рядом, как темная тень, бесшумно скользил Архайон. Его мощные крылья даже не шевелились, он просто парил на потоках, неотрывно наблюдая.

— Как… — она попыталась повернуть, но закружилась, потеряв равновесие, и снова почувствовала предательскую пустоту под собой.

Его лапа мягко, но твердо подхватила ее прежде, чем она успела рухнуть вниз.

— Медленнее, — прошептал он уже в ее сознание, и в этом шепоте была бесконечное терпение. — Крылья это не руки. Это второе сердце, слушай его.

Они летели часами. Сначала он не отпускал ее, направляя и поддерживая, пока она училась чувствовать воздух.

Архайон учил ее подниматься на теплых потоках, рождавшихся от нагретых солнцем скал, и разворачиваться, используя легкое движение хвоста. Хвост, который, как оказалось, вырос вместе с крыльями. Это для Эстрид было самой неожиданной частью преображения. А приземляться… приземляться оказалось сложнее всего, это был контролируемый спад, требующий точности и смирения скорости.

Но к закату, когда небо вспыхнуло огнем и пурпуром…

Она сделала это сама, без помощи и без страха. Плавно спикировав прямо в его открытые, ждущие объятия на небольшой площадке.

На закате они лежали на уступе, ее крылья, уже чистые и сухие, раскинуты как огромное одеяло, его мощные и темные, как ночь, прикрывали их обоих от набирающего силу ночного ветра.

— Ты знал, — она повернулась к нему, и в ее глазах еще плескалось отражение летящих облаков. — Что они вырастут.

— Надеялся, — ответил он, и в его голосе звучала вся необъятность их мира.

— А если бы нет?

Он притянул ее ближе, и его дыхание, горячее и знакомое, снова обожгло ее губы, смешавшись с ее дыханием.

— Я бы ловил тебя каждый раз.