Глава 14

Элли наблюдала, как Александр, с глазами, полными благоговения и надежды пытался поймать взгляд Вирджинии, как тётка Гортензия, поблёкшая и растерянная, молча смотрела под ноги, осознавая крах всех своих расчётов. А сама Вирджиния… она казалась отстранённой, но не сломленной. В ней была какая-то новая, хрупкая твёрдость.

Именно эта твёрдость и не давала Элли покоя. «Она права, — ядовито шептал один внутренний голос. — В своём романическом, наивном мире она абсолютно права. Нельзя продавать душу. Любовь важнее бриллиантов».

«А в моём мире, — тут же возражал другой, холодный и циничный голос, — в моём мире, где за неуплату долгов вышвыривают на улицу, где женщины без защиты — легкая добыча, где каждый пенни на счету… в моём мире счастье измеряется деньгами. Много денег — много счастья. Много безопасности — возможность не думать каждую секунду о завтрашнем дне. А всё остальное — роскошь, которую могут позволить себе богатые или безумные. Или жители другого века».

Она думала о Лондоне. О том самом блестящем, невероятном Лондоне Диккенса и Теккерея, который она знала по книгам. О театрах Друри-Лейн и Ковент-Гарден, о прогулках в Риджентс-парке, о витринах роскошных магазинов на Риджент-стрит. Она могла бы всё это увидеть. Не как бедная гувернантка или компаньонка, а как леди. Сестра графини Соррей. Её мечты, пусть и наивные, были такими яркими, такими соблазнительными… И Вирджиния одним махом перечеркнула их все своим «чистым сердцем».

«Я стала корыстной, — с ужасом констатировала она. — Этот мир меня перемолол. Он диктует свои правила: приспосабливайся или умри. И я приспосабливаюсь. А она… она пытается жить по правилам какого-то другого, несуществующего мира. И обречена проиграть. И утащить всех нас с собой на дно».

Через день в серое, дождливое утро в дом снова явился граф. На этот раз он пробыл недолго, и Элли, вышедшая из кухни, застала его уже в прихожей, прощающимся с тёткой Гортензией. Тётка что-то лепетала, а граф слушал её с тем самым отстранённым, вежливым безразличием, которое у него получалось лучше всего. Увидев Элли, он слегка кивнул.

— Мисс Моррен. Рад видеть вас.

Она накинула платок и вышла с ним на крыльцо, под нависающий козырёк, спасавший от моросящего дождя.

— Милорд, — начала она, не глядя на него. — Я хотела извиниться… за всё это.

— Не за что, — ответил он, но в его голосе не было прежней лёгкости. Он был напряжённым и не очень дружелюбным. — Однако ситуация… неловкая. Моя гордость, признаюсь, ранена. Я не привык, чтобы мне отказывали. И сестра моя очень расстроена. Она искренне привязалась к мисс Вирджинии и уже представляла их жизнь под одной крышей.

Элли посмотрела на него. В его глазах, обычно таких холодных, она увидела не только уязвлённое самолюбие, но и искреннюю озабоченность за Дженнифер. Это задело её за живое. Она тоже беспокоилась о сестре, но с другой стороны баррикад.

— Может быть, стоит… поговорить с ней ещё раз? — осторожно предложила она. — Вдруг она… одумается. Вирджиния впечатлительна. Возможно, ей просто нужно всё правильно объяснить, показать все преимущества...

Она чувствовала себя предательницей, произнося эти слова.

Граф задумался, глядя на мокрые крыши Уэстли.

— Попытка — не пытка, — наконец сказал он. — Я был, возможно, слишком прямолинеен. Если вы сможете устроить… случайную встречу, я бы хотел ещё раз поговорить с вашей сестрой. Я надеялся застать её дома, но, увы, мне это не удалось.

Так родился их мелкий, постыдный заговор. На следующий день Элли объявила, что им срочно нужны яйца и свежий сыр из деревни, и уговорила Вирджинию составить ей компанию. Вирджиния согласилась молча, всё ещё пребывая в меланхоличном настроении.

Дорога шла через большое поле, окаймлённое с одной стороны лесом. Дождь кончился, но небо было хмурым, а под ногами чавкала грязь. Они шли не разговаривая. И вот, на краю поля появился граф Соррей, верхом. При виде них он сразу спешился и пошёл навстречу, делая вид, что просто совершал утренний объезд владений.

— Мисс Элинор, мисс Вирджиния, — поклонился он. — Какая приятная встреча.

Вирджиния замерла, как лань, почуявшая охотника. Её глаза сузились. Она сразу всё поняла. Элли почувствовала, что краснеет.

— Милорд, — проговорила она, слишком бодро. — Мы идём в деревню.

— Позвольте тогда составить вам компанию, — сказал граф, и его тон был мягче, чем когда-либо. — Мисс Вирджиния, я хотел бы… поговорить. Без лишних свидетелей. Но раз мне так повезло встретить вас в пути, то позвольте ещё раз просить вас выслушать меня.

Он сделал паузу, собираясь с мыслями. Вирджиния молчала, скрестив руки на груди, её взгляд был устремлён куда-то вдаль, за его плечо.

— Я понимаю, что мое предложение могло показаться вам внезапным, — начал он, и это была явно заготовленная речь. — Но поверьте, мои чувства искренни. Я восхищаюсь вами. Я видел, как вы украсили жизнь моей сестры, как вы озаряете светом любое общество. Эббилон может быть холодным печальным местом. С вами он становится светлее. Для Дженнифер, для меня… Я обещаю устроить жизнь ваших сестер и выполнять любые ваши желания.

Элли, чувствуя, что должна поддержать атаку, добавила:

— Вирджиния, подумай. Ты же любишь Дженнифер. Вы могли бы быть как сёстры. Всегда вместе. Ты никогда не была бы одинока. А Александр… он молод, у него всё впереди. Он поймёт и примет твой выбор. Это шанс для всей нашей семьи.

Вирджиния медленно перевела взгляд сначала на графа, потом на Элли. В её глазах не было слёз. Было что-то гораздо более страшное — разочарование.

— Так, — тихо сказала она. — Вы оба. Договорились. Устроили эту… ловушку. Чтобы сообща уговорить, задавить, переубедить глупую девочку.

— Это не ловушка, — попытался сказать граф, но она его не слушала. — Вы можете подумать, взять любое время на размышления!

— Вы же говорите, что исполните все, что я пожелаю? — голос Вирджинии начал набирать силу, переходя в крик. — А я желаю только одного! Любить и быть любимой! Не вами, милорд! Я хочу выбирать сама, сердцем! Разве это так сложно понять? Ваш дом, ваши богатства, ваша сестра — всё это пыль по сравнению с одним его взглядом!

Она обратилась к Элли, и её слова били, как плети:

— А ты! Ты продала бы меня, продала бы себя, продала бы душу за возможность щеголять в шёлках по лондонским улицам! Ты говоришь о семье? Ты предала нашу семью, когда согласилась на эту сделку! Ты стала такой же, как она! — она резким жестом ткнула пальцем в невидимую тётку Гортензию где-то вдали.

— Я стала реалисткой! — закричала в ответ Элли, её терпение лопнуло. Все обиды, вся усталость, вся зависть вырвались наружу. — Потому что в этом мире не выживают романтичные дурочки! Ты не обязана прямо сейчас идти под венец! Просто возьми время, дай себе возможность подумать!

— Никогда! — крикнула Вирджиния, и её крик перекрыл всё. — Я скорее умру! Слышите? Умру, но не стану его женой! Клянусь вам всем, чем угодно! Вы не заставите меня!

Она посмотрела на них — на графа с его побелевшим от гнева и унижения лицом, на Элли — и это был взгляд полного, окончательного разрыва. Потом она развернулась и пошла прочь. Не побежала, а пошла — гордо, прямо, по грязной дороге, оставляя их позади.

Элли, дрожа, обернулась к графу.

— Я… я не знаю, что ещё сделать…

Он стоял, сжимая в руке хлыст так, что побелели костяшки пальцев. Его лицо было каменным.

— Довольно, — произнёс он ледяным тоном, в котором не осталось и тени прежней мягкости. — Я не собираюсь унижаться дальше. Она сделала свой выбор. Теперь пусть живёт с этим.

Он резко повернулся, вскочил в седло и ускакал, даже не оглянувшись. Элли осталась одна посреди поля, под нависающим свинцовым небом. Она пожала плечами, стараясь придать своему жесту безразличие, но внутри было пусто и холодно.

Вечером в доме царила ледяная тишина. Вирджиния не вышла к ужину. Позже Элли слышала, как та тихо двигалась в своей комнате. Было тяжёлое, зловещее затишье. Вирджиния рано погасила свет и, казалось, легла спать.

Утром Элли проснулась от непривычного чувства тревоги. В доме было слишком тихо. Она заглянула в комнату к Вирджинии. Кровать была заправлена, вещи в шкафу на месте, но что-то было не так. Потом она увидела: исчез маленький саквояж, тот самый, с которым они пришли из Клактона. Исчезли туалетные принадлежности с умывальника.

Сердце Элли упало. Она бросилась будить Марту и тётку.

— Вирджинии нет.

Тётка Гортензия в ночном чепце ворвалась в комнату, её глаза метались по комнате, по аккуратной постели.

— Её вещи? Деньги?

— Саквояжа нет, — коротко сказала Элли, чувствуя, как её охватывает оцепенение.

Тётка издала странный, сдавленный звук и заломила руки — жест, который у неё выглядел неестественным и от того вдвойне страшным.

— Сбежала! Глупая, девчонка! Она сбежала! О, Боже, какой скандал! Теперь весь свет узнает, что племянница Гортензии Бэйли сбежала из дома, чтобы… чтобы…

Она не могла договорить. Последствия были слишком ужасны для её репутации. Но Элли думала не о репутации. Она стояла посреди опустевшей комнаты сестры и смотрела на аккуратно сложенное одеяло. В голове звучали её собственные вчерашние слова: «Ты должна!» И её ответ: «Умру, но не стану его женой». И клятва: «Клянусь вам всем, чем угодно!»

И теперь Вирджиния сдержала клятву. Самым радикальным образом. Она не умерла. Она просто ушла. Вычеркнула их из своей жизни, оставив Элли одну разбираться с последствиями её, Элли, же корыстного расчёта, который обернулся катастрофой. В комнате пахло пылью и чем-то сладким. Скандал, которого они так боялись, разразился. И на этот раз его автором стала не судьба, а они сами.