Глава 16. Нормальная жизнь
Глава 16. Нормальная жизнь
После первой зарплаты жизнь не стала легче настолько, чтобы это можно было назвать настоящим спокойствием, потому что долги никуда не исчезли, коммунальные счета по-прежнему лежали тяжёлой стопкой в кухонном ящике, холодильник не начал внезапно ломиться от дорогих продуктов, а старая квартира всё так же скрипела дверцами шкафов, отслаивалась обоями и жила по странным законам батарей, которые либо раскалялись так, будто собирались устроить локальное извержение вулкана, либо внезапно переставали нормально греть в самый холодный вечер недели, но здесь хотя бы исчезло главное — ощущение бесконечной обречённости, когда человек открывает дверь домой и заранее ждёт нового скандала, проблем или катастрофы.
Особенно ясно Вейра поняла это в один из вечеров, когда вернулась с работы уставшая настолько, что уже всерьёз размышляла о том, можно ли морально оправдать людей, которые однажды начинают душить менеджеров папкой с документами за хроническую неспособность отличать номера договоров друг от друга, поднялась на свой этаж, достала ключи и ещё в подъезде почувствовала запах еды.
Когда Вейра открыла дверь, на кухне горел свет.
Лёша сидел за столом среди картона, карандашей и ножниц с видом человека, который либо делает школьную поделку, либо проектирует осадное оружие, Соня раскрашивала рисунок, сосредоточенно прикусив язык, а Алина стояла у плиты в старой футболке и с такой серьёзностью мешала суп, будто от состояния этой кастрюли зависела судьба государства.
И всё выглядело настолько спокойно, настолько обыкновенно, что Вейра даже остановилась на секунду, потому что организм, слишком долго живший в постоянном напряжении, всё ещё не доверял тишине.
— Мы суп варим, — сообщил Лёша раньше, чем она успела снять пальто.
— Пока без человеческих жертв? — устало спросила Вейра.
— Картошка погибла первой, — серьёзно ответил он.
Она прошла на кухню и автоматически отметила детали: посуда вымыта, мусор вынесен, вещи не разбросаны по полу, в квартире тепло, дети спокойны.
Система постепенно начинала работать.
Не потому, что она заставляла всех жить по расписанию или держала квартиру железной дисциплиной, а потому что дети понемногу привыкали к простой мысли, что дом может быть местом, где никто не кричит, не швыряет вещи и не ждёт беды каждый вечер.
Алина всё это время внимательно следила за её лицом.
Как человек, слишком привыкший заранее проверять настроение взрослого.
— Суп густой получился, — предупредила она. — И картошка разварилась.Суп выглядел именно так, как обычно выглядит первая самостоятельная попытка накормить семью чем-то сложнее бутербродов: слегка подозрительно, не слишком красиво, местами слишком густо, местами наоборот, но запах был вполне нормальный — курица, чеснок, зелень и что-то ещё домашнее, тёплое, из-за чего кухня сразу казалась уютнее.Вейра попробовала ложку, немного подумала и кивнула:— Вполне съедобно.Лёша моментально расплылся в такой довольной улыбке, будто только что получил звание великого повара, а Алина заметно расслабилась, хотя тут же попыталась сделать вид, что чужое мнение её совершенно не интересует и вообще она просто мимо проходила.Подростки в этом возрасте были существами довольно странными: чем важнее для них становился человек, тем старательнее они изображали полное равнодушие ко всему происходящему.Пока дети раскладывали тарелки и спорили из-за ложек, Вейра начала разбирать продукты, купленные после работы, и почти сразу услышала осторожный голос Сони:— Мам… а можно сегодня какао?Спросила она так неуверенно, словно речь шла не о кружке какао, а о чём-то слишком дорогом и необязательном, на что лучше заранее не рассчитывать.И от этого внутри неприятно сжалось сильнее, чем Вейре хотелось бы признавать.
Дети всё ещё слишком осторожно относились даже к самым обычным желаниям.
— Можно, — спокойно ответила Вейра. — Для этого мы его и покупали.
После ужина квартира постепенно наполнилась обычным вечерним шумом: Лёша рассказывал школьную историю так хаотично, что драка, банка с краской и появление учительницы происходили одновременно, Соня показывала рисунки, Алина спорила с братом из-за кружки, оставленной на столе в тридцати сантиметрах от раковины, а на плите тихо шумел чайник.
И именно в такие моменты Вейра всё чаще ловила себя на неприятной мысли, что начинает воспринимать эту старую тесную квартиру как дом. Эта мысль ей совсем не нравилась, потому что привычка к людям всегда рано или поздно оборачивалась проблемами. Чем сильнее человек привязывается, тем больше вещей начинает бояться потерять, а страх потери — крайне неудобная слабость, особенно если жизнь уже однажды успела доказать, что отнимать она умеет быстро и без предупреждения.
В прошлой жизни Вейра усвоила это слишком хорошо, чтобы теперь спокойно относиться к подобным вещам.
Но когда из комнаты донёсся голос Лёши:
— Мам, а где мой синий свитер?!
Она ответила раньше, чем успела подумать:
— На батарее.
И только после этого замерла с пакетом в руках.
Потому что сказала это совершенно автоматически, без паузы, без внутреннего сопротивления, так, словно давно знала, где лежат чужие вещи, кто что теряет по утрам и кто обязательно забудет проверить батарею, прежде чем начать носиться по квартире в панике.
Так обычно отвечают люди, которые уже привыкли жить в доме не временно.
Наверное, именно поэтому её почти сразу насторожило, когда через несколько дней Алина вернулась из школы слишком тихой и подозрительно молчаливой.
Она аккуратно поставила обувь, быстро ушла в комнату и даже не закатила глаза на очередной громкий рассказ Лёши про школьный хаос, а это уже выглядело почти чрезвычайной ситуацией.
Вейра наблюдала за ней весь вечер, параллельно готовя ужин, складывая бельё и машинально пересчитывая в голове расходы на следующую неделю.
Напряжение ощущалось всё силльнее.
Во дворце после такого поведения обычно выяснялось, что кто-то проиграл крупную сумму, подделал документы, ввязался в политическую интригу или совершил настолько идиотскую ошибку, что теперь надеется умереть раньше, чем об этом узнают остальные.
За ужином Алина продолжала молчать, ковыряя вилкой макароны с таким видом, будто мысленно находится где-то очень далеко. Даже Соня это заметила и несколько раз осторожно посмотрела сначала на сестру, потом на Вейру.
В итоге первой не выдержала именно она.
— Что произошло?
— Ничего.
Люди почему-то всегда считают, что слово «ничего» звучит убедительно, если произнести его с лицом человека, пережившего внутреннюю катастрофу.
— Алина.
Девочка раздражённо отложила вилку.
— Да всё нормально.
— Тогда почему у тебя с самого вечера такой вид, будто тебя одновременно раздражают все люди в квартире и сама идея человеческого существования?
Несколько секунд Алина молчала, явно собираясь с мыслями и одновременно пытаясь решить, насколько сильно ей вообще хочется начинать этот разговор, потом резко выдохнула и всё-таки сказала:
— Нас в школу вызывали.
Внутри у Вейры почти сразу появилось знакомое спокойствие, которое раньше включалось на работе каждый раз, когда начинались проблемы, претензии, проверки или очередной финансовый скандал. Паника никогда ничего не решала, а вот конкретика хотя бы позволяла понять, с чем именно придётся разбираться.
— По какой причине?
— Да ничего такого…
— Она подралась, — немедленно сообщил Лёша, даже не пытаясь скрыть заинтересованность происходящим.
— Лёша!
— А чего сразу Лёша? Ты реально дралась!
— Потому что тебя никто не спрашивал!
— Так, — спокойно произнесла Вейра, и этого оказалось достаточно, чтобы оба сразу замолчали.
В своё время ей приходилось проводить совещания с людьми, которые умудрялись терять миллионы, обвинять друг друга, устраивать истерики и при этом считать себя выдающимися профессионалами, так что двое подростков, спорящих на кухне, пугали её значительно меньше.
— Подралась? — переспросила она уже спокойнее.
Алина сразу напряглась, будто заранее готовилась к обвинениям, и привычным защитным жестом скрестила руки на груди.
— Не сильно.
— Очень полезное уточнение.
— Она сама начала.
И вот теперь в голосе наконец появилась не раздражённая подростковая агрессия, а что-то гораздо более неприятное — обида, усталость и тщательно скрываемый страх.
— Из-за чего драка?
Алина не ответила сразу. Несколько секунд она смотрела куда-то в сторону, потом всё-таки тихо сказала:
— Она сказала, что ты опять сопьёшься.
После этих слов кухня заметно притихла.
Лёша сразу отвёл взгляд к столу, Соня крепче обхватила кружку двумя руками, а Вейра неожиданно почувствовала неприятный холод не столько из-за самой фразы, сколько из-за того, как быстро Алина бросилась защищать её, хотя ещё совсем недавно относилась к ней настороженно и явно не ждала от взрослой женщины ничего особенно хорошего.
— И ты решила, что драка — лучший способ это решить? — спросила Вейра без раздражения, просто пытаясь понять.
— А что я должна была делать? Они постоянно это обсуждают, думают, что я ничего не слышу, шепчутся про нас, про то, что дома опять всё плохо и что ты всё равно рано или поздно сорвёшься!
Последние слова прозвучали резко, но злилась Алина явно не на Вейру, а на одноклассников, учителей, чужие разговоры и на собственный страх, который слишком долго приходилось таскать внутри.
Вейра медленно выдохнула, поднялась из-за стола и молча разлила чай по кружкам, просто давая всем несколько минут прийти в себя и перестать говорить на эмоциях.
— Драться всё равно не стоит, — сказала она наконец.
— Иногда очень хочется.
— Верю. Но, как показывает практика, после удара по голове люди обычно не становятся ни добрее, ни умнее.
Алина раздражённо отвернулась, хотя спорить уже явно не собиралась — усталость постепенно вытесняла злость.
Вейра поставила перед ней кружку с чаем и уже спокойнее добавила:
— А вот защищать своих — это нормально.
Алина подняла взгляд, и сейчас в ней было уже гораздо меньше привычной колючести и попыток казаться старше или жёстче, чем она есть на самом деле. Перед Вейрой сидел обычный ребёнок, который слишком долго жил с ощущением, что любая нормальная жизнь обязательно закончится чем-то плохим.
— Ты ведь не сорвёшься? — тихо спросила она.
И стало понятно, что именно этот вопрос беспокоил её всё это время гораздо сильнее, чем школа, драка или разговор с учителями.
Вейра медленно выдохнула, потом поднялась из-за стола, подошла к детям и без лишних слов обняла сразу всех троих, насколько это вообще было возможно в тесной кухне между стульями, кружками и недоеденным ужином.
Сначала они даже растерялись от неожиданности.
Лёша неловко замер, Соня почти сразу прижалась крепче, а Алина ещё несколько секунд сидела напряжённая, будто не очень понимала, что делать с такой простой и спокойной близостью, к которой она давно успела отвыкнуть.
— Я не сорвусь, — тихо сказала Вейра. — Не обещаю, что всегда буду спокойной, идеальной и всё на свете стану делать правильно, но пить я больше не буду.