Глава 46

Мы смотрим друг на друга. Чёрная прядь, вздрагивая на ветру, пересекает лицо Санаду, и я поднимаю руку, осторожно убираю её за ухо. Санаду щекой прижимается к моей ладони и прикрывает глаза.

Шелестит трава, сползающее за горизонт солнце утягивает за собой свет, позволяя тьме разливаться по земле, медленно поглощая её вместе с телами.

Мои губы наливаются жаром, я чуть подаюсь вперёд, и Санаду, запуская пальцы в волосы на затылке, порывисто меня притягивает. Его дыхание обжигает, и мы впиваемся друг в друга поцелуем – сразу с языком, с остротой клыков и привкусом крови – до дрожи, до головокружения. В поцелуй проваливаемся яростно, самозабвенно и страстно. И хотя втягиваем воздух, дыхания не хватает.

Лихорадочная борьба-ласка губ и языков, ярость эмоций – мы напиваемся ими до одурения и тягуче-томной усталости.

Но когда отрываемся друг от друга и, прижавшись лбами, пытаемся отдышаться, мы по-прежнему сидим на крыше фургона в поле, и сумрак продолжает пожирать убитых давным-давно.

Иллюзия держит Санаду и меня вместе с ним.

Он не закончил со своими чувствами ко всему этому.

– Но тебя поймали, – сипло подталкиваю к продолжению разговора, приглаживаю волосы Санаду. – И ты стал правителем кантона.

– У архивампиров очень убедительные тюрьмы. Посидишь немного – и сразу таким согласием проникаешься, что устоять невозможно, – ёрничает Санаду.

Но мы оба знаем, что его впечатлили отнюдь не тюрьмой.

– Наверное, – не могу сдержать восхищение, – только тебе могли предложить трон как альтернативу тюремному заключению.

– Даже не знаю, почему я вызываю такое маниакальное желание навязать мне ответственную должность!

– Ты умеешь выглядеть убедительно, – кончиками пальцев поглаживаю его подбородок, и Санаду вновь прижимается щекой к моей ладони.

– Если я такой убедительный, почему моим отговоркам не верят?

– Потому что все так впечатлены твоей убедительностью, что не могут поверить в обратное, – я мягко улыбаюсь.

Санаду смотрит мне в глаза:

– Так я, получается, жертва чужого самообмана?

– Определённо. И долго тебя в тюрьме мариновали, прежде чем ты согласился занять трон?

– Недолго. Изрель умеет делать предложения, от которых невозможно отказаться, – Санаду пристально смотрит мне в глаза, и я привычно тону в этих чёрных омутах.

Он уже рассказывал, что Изрель в обмен на его согласие занять престол предоставила защиту менталистам. И теперь понимаю, что это защита от поводка крови.

– Что, даже неделю в тюрьме не посидел? – картинно удивляюсь я.

– Два дня всего, пока Изрель утрясала формальности.

– Что, прямо из камеры на трон?

– Представь себе, даже помыться не дали! – театрально возмущается Санаду, и я улыбаюсь: у магов заклинание очистки есть, так что «помыться» можно без воды.

– Наверное, побоялись, что ты улизнёшь через слив, – хмыкаю я.

Небо над нами наливается оранжево-фиолетовым. Санаду мягко улыбается, но иллюзия продолжает держать нас в плену.

И я кровью ощущаю грусть Санаду – словно ледяной стилет в его сердце.

Тяжесть, которой он не поделился.

Что-то, от чего он не может отстраниться даже сейчас.

– Что тебя беспокоит на самом деле? – мой шёпот сливается с шелестом ветра.

Санаду прикрывает веки, пряча свои бездонные тёмные омуты.

Чуть склоняет голову, едва касается моего лба своим и отворачивается. Чтобы снова оглядеть утопающее во мраке поле бойни.

– За эти столетия… – Санаду протяжно вздыхает и убирает мою ладонь со своей щеки, сжимает. – Я заглядывал в сознания многих людей. Узнавал разные жизненные истории… нет, не так.

Он раздражённо потирает переносицу и снова оглядывается. С грустью. С холодной болью в сердце. С ощущением вины.

– Я любил их. Иногда злился, ссорился. Но я их любил. И тосковал о них. Сейчас порой тоскую тоже, даже к труппам другим не присоединялся, старался обходить стороной цирк в память о моих родных, хотя люблю эту атмосферу, и порой мне до крика хочется вспомнить былое, взмыть под купол, ощутить восторг зрителей, эту яркую атмосферу, в которой я вырос и жил.

Сжимаю его пальцы.

– А когда это всё случилось, – Санаду нервно указывает на тела. – Мне было и больно, и страшно, но главное, о чём я думал – это выживание. Я… несмотря на кошмар ситуации, был рад тому, что жив. Я надеялся на спасение. Я служил их убийце. Да, был поводок крови, да, я в итоге в какой-то мере отомстил, но для меня важнее было выжить, я бы ни за что не попытался его убить. И даже когда мечтал от него избавиться, я мечтал сделать это не потому, что он убил моих близких, а только ради освобождения от поводка. И если бы он убрал этот проклятый поводок, я бы сбежал и спрятался.

– Это нормально – хотеть жить, – крепче перехватываю ладонь Санаду. – Жить и выжить. Месть убитых не возвращает.

– Я знаю, – понуро соглашается Санаду. – Но… я знаю тех, кто ради мести за родных положил свои жизни. Я сталкивался и с преступниками мстителями, и просто с мстителями, заглядывал некоторым в сознание или имел возможность оценить вложения в месть. Я видел множество примеров того, как не прощали за меньшее. И точно не прощали за аналогичное. А я с самого начала к отмщению не стремился. И теперь живу в отличных условиях. Стал правителем кантона фактически пройдя по трупам родных. Меня не мучают постоянные кошмары. И угрызений совести как таковых нет. Я живу и наслаждаюсь жизнью.

«Тогда в чём проблема?» – хочется спросить, но молчу, потому что мне кажется, такой хладнокровный вопрос выбьет Санаду из состояния откровенности.

Или нет?

– Ты не обязан был мстить.

– О нет, на самом деле месть в подобных случаях подразумевается.

– Знаешь, на мой взгляд, довольно глупо убиваться ради мести и вообще тратить на неё силы и время, когда в жизни есть столько всего интересного. Для наказания преступников существует закон и соответствующие органы. Я могу понять желание призвать преступника к ответу для поддержания порядка, могу понять желание остановить преступника, который продолжит свои деяния. Но месть просто ради мести? Нет, этого я не понимаю. Да и ты вроде как отомстил, хотя и не планировал это. Обратившего тебя вампира убили потому, что ты ослабил защиту его замка.

– Но я сделал это… честно говоря, – Санаду задерживает дыхание, а затем резко выдыхает: – Я надеялся освободиться. Просто надеялся освободиться, мной двигало вовсе не желание поквитаться за убийство семьи.

– Месть всё равно бы их не вернула, а желание сохранить и улучшить свою жизнь нормально.

– Да не в этом дело, – высвобождает свою руку из моей Санаду и сцепляет пальцы между ног.

Я не тороплюсь его трогать. Мгновение разглядываю хмурый профиль, прежде чем спросить:

– И в чём же дело?

Помедлив, Санаду поднимает голову:

– Я слишком легко ко всему отношусь.

Продолжает шелестеть ветер.

Я вновь поправляю выбившуюся чёрную прядь.

– Разве это плохо? – спрашиваю тихо.

– Моя семья погибла из-за меня, а я даже угрызений совести из-за этого как таковых не испытываю.

– Естественно, это же не ты их убил. Ты не можешь отвечать за выбор, сделанный тем вампиром. Он принял такое решение. Не ты.

– Но я легко с этим смирился. Как и со многими другими вещами, которые для остальных непростительны или невыносимы. Иногда мне кажется, что у меня просто нет чувств, или они недостаточно глубоки.

– Все мы разные, – пожимаю плечами и вглядываюсь в укрытые сумраком тела. – И чувствуем по-разному. Я, например, не вижу проблемы в том, что спокойно отношусь ко многим вещам… Можешь рассказать подробнее? Я правда не понимаю, в чём ты видишь проблему.

Качнувшись, Санаду кладёт руки на край крыши фургона и отбивает дробь пальцами, словно отыгрывает мелодию на клавишах.

– Как бы это объяснить, – Санаду тоже смотрит во тьму и продолжает отбивать незнакомую мелодию. – Я знаю, как чувствуют другие. И добропорядочные существа, и закоренелые преступники, и маньяки. И я даже знаю, что не один воспринимаю всё так… словно через сглаживающий фильтр. Просто негативные эмоции – я не даю им воли. Даже там, где это, казалось бы, нужно.

– И в чём польза негативных эмоций?

– Для повышения ответственности, например. Вот взять недавнюю ситуацию с вампирским безумием: я понимаю, что это плохо, мне жаль погибших, жаль тех, кто потерял близких. Но при этом я отношусь к этому как к чему-то такому из серии «дерьмо случается».

– Оно действительно случается, а ты ничем не мог помочь подданным, так зачем об этом переживать? Ты бы помог, если бы мог.

– Помог бы, конечно.

– Но у тебя не было возможности, так зачем переживать о том, что ты не способен изменить?

– Как-то так принято, – пожимает плечами Санаду.

– Так проблема в том, что ты чувствуешь себя ненормальным?

– Да.

– Добро пожаловать в клуб, – хмыкаю я и толкаю его плечом.

Санаду невольно улыбается, но практически сразу мрачнеет:

– Или вот взять Мару. – Он опасливо на меня косится. – М-м, ты не против это обсудить?

– Ну, если тебя не смущает тот факт, что я спокойно отношусь к тому, что она была в твоей жизни, то можем обсудить. Как ты и сказал: дерьмо случается.

Нервно хихикнув, Санаду качает головой и снова становится серьёзным:

– Она была первой моей женщиной за несколько столетий. Наши отношения были весьма насыщены страстью. Но я согласился отпустить её на опасное задание.

– Не запирать же её. Она свободное существо.

– Она была моей женщиной, и я за неё отвечал.

– У неё своя голова на плечах.

– А я старше и опытнее. И когда я оказался в непризнанном мире, оказался заперт там… понимаешь, у меня была возможность вернуться сразу.

Вздёрнув бровь, поворачиваюсь к нему. Но Санаду на меня не смотрит. Он смотрит в сумрак, туда, где лежат иллюзорные тела его родных.

– Для быстрого возвращения мне надо было выкачать жизнь из нескольких тысяч человек. Такого объёма энергии хватило бы пробить канал между мирами. В моё отсутствие Мара оставалась без прикрытия. Следующее схождение миров, во время которого я мог бы открыть переход с меньшими затратами сил, ожидалось неизвестно когда. Я должен был поторопиться, должен был собрать жертвы сразу и открыть переход. Но я этого не сделал. Даже ради женщины, с которой делил постель, за которую отвечал, с которой обменивался кровью. Мы становились одним целым, но я не сделал всё возможное, чтобы быстрее вернуться к ней.

– Может, ты просто не сильно хотел?

Помедлив, Санаду со вздохом признаёт:

– Я побоялся, что из-за такого количества убитых меня замучает совесть. Я не люблю убивать, мне от этого… некомфортно. Всё время кажется, что можно как-то иначе поступить, найти другой вариант закончить конфликт. Я же не бог, чтобы решать, кому жить, а кому умереть. Особенно когда это происходит не в честном бою, не на войне, а в обыденной жизни, и убивать надо заведомо более слабого. Как-то это… бр-р, – Санаду передёргивает плечами.

– Ну вот, а ты жалуешься на недостаточную глубину чувств.

Санаду косится на меня.

– Нет, я серьёзно, – продолжаю я. – Как ты можешь считать себя недостаточно глубоко чувствующим, если с уважением относишься к чужим жизням?

– Но и не слишком трепетно я к ним отношусь. Даже к жизням подданных, хотя готов помогать, если это в моих силах.

– А надо ли больше? – пристально смотрю ему в глаза. – Я понимаю, если бы ты вырезал всех подряд и беспокоился о том, что тебя это не трогает. Но если ты не убиваешь по любому поводу и помогаешь, когда можешь, то зачем ещё и переживать сверх меры? Переживания эти ни к чему хорошему не приводят, только жизнь сокращают. Хотя для вампира, возможно, это не актуально, но и не повод систематически страдать.

– Я не говорил о страданиях.

– А о чём тогда?

Санаду моргает и тянет:

– Ну… меня просто так часто обвиняли в бесчувственности и безответственности, пытались взывать к эмоциям, которых я не испытывал, что я уже начал сомневаться в своей нормальности.

– А мне часто говорили, что я точно сумасшедшая, но это не повод считать меня сумасшедшей, ведь «диагноз» ставили не доктора.

– И всё же я начинаю чувствовать себя неловко из-за того, что не принимаю всё близко к сердцу.

– А тебе за это платят? За то, чтобы близко к сердцу принимать?

– Э-э… – подвисает на миг Санаду и улыбается одними уголками губ, а в голосе появляются ноты облегчения. – Не платят.

– Значит, ты не обязан. Холодная голова, на мой взгляд, важнее. А то, что ты ради Мары не стал людей пачками вырезать… Ты же вроде и сам не готов слиться в экстазе с серийной убийцей.

– Не готов.

– Так почему думаешь, что существо, готовое вырезать людей тысячами ради своей цели, привлекательнее существа умеренного? Мара после твоего исчезновения могла вернуться вместе с Нильсэм к Танарэсу. Нет, я поняла бы твои переживания, если бы Мара на момент твоего исчезновения находилась в плену, и ты предпочёл не марать руки и оставить её на растерзание врагам. Но такого не было, ты мог надеяться на её благоразумие. Она сама сделала свой выбор.

Прикусив губу, Санаду с минуту вглядывается в моё лицо, после чего тихо спрашивает:

– А ты… ты согласна остаться со мной, зная, что я не сделал всё возможное, чтобы скорее вернуться к своей женщине, а вернувшись, не смог принять её и избегал с ней встреч?

– Раз избегал, значит, не слишком хотел встретиться.

Санаду опускает взгляд:

– Мне было стыдно. За то, что не вернулся сразу, за то, что изменил. А ещё я обязан был задержать Мару для разбирательств, и этого я тоже делать не хотел. Ты права… И переживал я не столько о ней, сколько о своих чувствах.

– Если моей жизни будут угрожать, ты сделаешь всё, чтобы меня спасти?

Он поднимает взгляд на меня, и в его глазах – вопрос, недоумение.

Поясняю:

– Сможешь ли ты убить того, кто будет угрожать убить меня?

– Смогу, конечно. Я могу убить, если это необходимо и оправданно.

– Если действия по моему спасению будут опасны для твоей жизни, ты рискнёшь?

– Да.

– Значит, я согласна остаться с тобой.

Санаду продолжает внимательно меня рассматривать.

– Слушай, ну я же тебя понимаю, – всплёскиваю руками. – Например, я люблю семью, скучаю по ним, но жить вместе, если честно, не хочу. Мы просто разные. И обществом такое моё отношение тоже не одобряется. Так что я могу понять, почему ты не хотел встречаться с Марой, даже когда чувства ещё оставались. Мне кажется, это нормально. И уж тем более нормальным мне кажется не цепляться за мёртвых, а думать о своей жизни.

Схватив Санаду за руку, наклоняюсь ближе, его дыхание касается моих губ.

– У тебя очень хорошая реакция на невзгоды, – поясняю тихо. – Правильная. Я бы не смогла жить с мстительным маньяком наподобие Танарэса. Ты же сам видишь, что он неадекватен чуть менее, чем полностью. Неужели ты хочешь быть таким?

– Нет, конечно, – почти шепчет Санаду.

– Тогда прекрати маяться дурью и переживать о том, что ты недостаточно мстительный и депрессивный. Жизнь – это лучшее, что может случиться, и ею надо наслаждаться назло всему. Так что давай поцелуемся, и ты как-нибудь плюнь на эту иллюзию, чтобы она уже развеялась, а то нам пора искать выход.

Обхватив Санаду за шею, я подтягиваюсь выше и, уткнувшись носом в чёрные пряди, вдохнув такой головокружительный аромат его кожи, шепчу на ухо:

– Я люблю тебя…

И прежде, чем Санаду успевает ответить, затыкаю его поцелуем. Несколько секунд он ещё пытается что-то сказать, но я не уступаю, и в момент, когда Санаду прекращает сопротивляться и расслабляется в моих объятиях, моё сердце сладко ёкает, а по телу разливается истома.

Крепко обняв меня за талию, Санаду перехватывает инициативу, углубляя поцелуй. Его язык, губы, руки – меня опаляет огнём, голова кружится, сладостная дрожь накатывает, выбивая все мысли.

А когда мы с Санаду, хрипло дыша и вздрагивая, отрываемся друг от друга, нас заливает сияние двух лун, и под ногами пружинит мох.

– Ну вообще! – фыркает кто-то.

Дёрнувшись, мы с Санаду оглядываемся: грибы рояться на краю поляны. Много-много недовольных грибов.

– У них тут испытание, а они сосутся! – возмущается гриб с бородой.

– Постыдились бы детей! – пискляво восклицает грибочек с накрашенными губами.

– Охальники! – взывают несколько сморчков.

А следом за ними вой поднимают все многочисленные грибы.

Мы с Санаду переглядываемся. Говорящие грибы – это намного лучше, чем то, что показывала иллюзия, и облегчение накрывает нас с головой – одно общее на двоих. У Санаду дрожат губы, а глаза весело блестят, у меня дёргаются уголки губ.

– Спасибо, – тихо выдыхает он и придвигается к моему уху. – Я люблю тебя.

Санаду целует меня в шею, что вызывает ещё больше грибного возмущения.

Мы оглядываем поляну… и начинаем хихикать.