Глава 27

Резко наклоняясь вперёд, Санаду подхватывает оторвавшуюся связку с банками и по инерции буквально впечатывается в меня, опрокидывая назад. Успевает выставить для равновесия ногу и обхватить меня за талию, дёргает назад.

Слишком резко — баночка выскальзывает из моих ослабевших пальцев. «Цок-цок-цок» катится она. Запрокинув голову в кольце руки Санаду, я с замиранием сердца наблюдаю, как баночка откатывается всё дальше, каждое мгновение ожидаю рокового треска и потока вони.

Склонившийся Санаду, щекоча декольте своими длинными прядями, дышит мне в шею. Наверное, тоже за баночкой наблюдает, переживает. Хотя мог бы телекинезом поймать!

Докатившись до стебля-ножки столика, баночка прокручивается вокруг своей оси и застывает. Целая.

Целая!

Прикрыв глаза, выдыхаю.

Санаду, похоже, надоело, что я на нём вишу — вон как сопит. Или у него нездоровые гастрономические желания?

Весёленькая мелодия сменяется ещё более весёлой.

Дёргаюсь вперёд, чтобы выпрямиться, на миг губы Санаду соприкасаются с моей кожей, он резко выпрямляется, вытягивая меня за собой так быстро, что кружится голова.

Крак!

Мы одновременно поворачиваемся на звук: крайняя баночка с хвоста связки валяется на полу. Из расколотого бока сыплется тёмно-зелёный порошок, тут же испуская клубы чёрного вонючего дыма.

Санаду молнией перескакивает со мной в руке к двери, у меня аж зубы клацают от такой резкости.

Чёрный дым, вырываясь из разбитой баночки, словно из дымовой гранаты, клубится, шипит, вставая стеной между нами и столом с обалдевшим слугой возле него.

Воздух пропитывается болотной гнилой затхлостью. Даже мне сквозь защиту Дабиуса этот запах кажется сильным.

— Прости, Эдди! — трагично произносит Санаду, — но Боливар не выдержит двоих! Я никогда тебя не забуду!

Махнув рукой, Санаду выталкивает меня в коридор и под весёленькое пение колонки:

«Не-е мо-огу решить,

Оставить жить или прибить*…»

С сияющей улыбкой выскальзывает следом, прикрывает дверь в свой кабинет.

— Фух! — Санаду помахивает ладонью у лица, во второй продолжая сжимать связку с опасными баночками. — Кажется, успели. Но это было жестоко, юная леди: бедный-бедный Эдмунд, за что же вы его так?

— Я? — тыкаю пальцем в грудь Санаду под складками тёмно-синего шейного платка. — Это вы уронили банку. Вы порвали связывающую их верёвку!

— Не порвал, а перерезал. Аккуратно. Если бы кое-кто не стал её дёргать, всё…

Двери вздрагивают от удара изнутри. Кряк! — и они раскрываются. Эдмунд вываливается на пол, кашляя и обливая слезами своё побагровевшее лицо.

Чудовищная вонь разложения и тины волной растекается в стороны, опережая клубы дыма.

Я торопливо пячусь, Санаду отступает, выставив руку передо мной, оставаясь между мной и этой тёмной вонючей волной.

Телекинезом дверь захлопывает, но попавший в коридор дым продолжает расползаться и страшно вонять. Вот оно отличие химии от алхимии: алхимия действует, даже когда источник изолирован. Просто у этого газа команда — пропитать всё вокруг, и он будет это делать.

Кашляя, чихая и что-то бормоча, Эдмунд ползёт прочь от расползающихся дымных волн.

— Мы не должны ему помочь? — уточняю я.

— Сами потом вонять будем, — мотает головой Санаду. — Эдмунд же старший вампир, регенерация на уровне. Просто неприятно и всё.

Просто неприятно? Да Эдмунд выглядит умирающим в страшных судорогах! И хрип у него какой-то нездоровый, и глаза как-то подозрительно навыкате…

— Что такое? — из-за угла в противоположном конце коридора выходит старичок в строгом сером костюме.

Сквозь клубы дыма его плоховато видно. Надеюсь, и меня он разглядеть не может. Следом за ним в коридоре появляется громадный лысый дед с длинной косой-бородой.

— Что вы творите с моей Академией? — рыкает бородатый дед.

— Упс! — Санаду хватает меня за руку. — Бежим!

Пискнуть не успеваю — как он разворачивает меня и припускает прочь. Санаду слишком сильный, его не остановить, приходится резво перебирать ногами, чтобы не клюкнуться носом и не рухнуть безвольным грузом.

— Санаду! Что ты опять устроил?! — рык переходит в бешеный рёв.

Санаду ускоряется. Споткнувшись, падаю, но он успевает подхватить за талию и прижать меня к себе. Маневр отвлекает его от баночек, одна задевает стену. Разлетается, осыпая всё чёрным порошком.

Стена дыма отгораживает нас от ругающих Бездну преследователей.

— Музычки не хватает, — замечает Санаду, резво неся меня по коридору.

— Санаду, вернись! — рычит бородач.

— Да-да, уже бегу! — со смехом соглашается Санаду и бежит, только в другую сторону.

Вместе со мной под мышкой.

Хмыкая и хихикая.

По лестницам. Коридорам. И снова лестницам. Причём явно не ставит цель убежать совсем — кружит по этому действительно запутанному зданию, в котором, похоже, как-то искривлено и увеличено пространство — слишком уж много лестниц и коридоров.

Преследователь у нас упорный — бежит и бежит.

— Санаду! Нам надо поговорить! — рычит дед. — Санаду, ты обещал, что в Академии всё будет хорошо!

— А разве плохо? — через плечо уточняет Санаду. — Отлично же!

— Р-р-р!

К счастью, теперь он за банками следит, иначе, думаю, здесь появилось бы не одно новое облако вони.

***

Никаких криков и топота… уже минут пять. Я почти привыкла к тому, что меня тащат под мышкой — Санаду умудряется делать это почти нежно, но всё равно приходится слишком напрягаться, чтобы ноги не волочились по полу.

Санаду неторопливо замедляет ход. То и дело фыркает, не в силах сдержать смех.

Наконец, останавливается в пустом коридоре. Ставит меня на пол и отступает. Я резко разворачиваюсь, собираясь отругать за это безумие, но Санаду разражается таким искренним смехом, таким чистым, сипловато-низким, заразительным, что я сжимаю губы.

Санаду почти складывает пополам от хохота, корона съезжает на бок, глаза блестят, длинные чёрные ресницы липнут друг к другу от проступивших слёз.

Привалившись спиной к стене, Санаду прижимает ладонь к животу, словно проверяет сокращающиеся мышцы, и продолжает смеяться. Мотает головой, смеётся, пытается сдержаться, снова качает головой из стороны в сторону.

Что-то странное есть в этом смехе.

Я складываю руки на груди. Смотрю строго. Но это Санаду ещё больше веселит.

В первую очередь смех уходит из его чёрных глаз: взгляд становится сосредоточенным, словно Санаду оценивает своё состояние, прислушивается к смеху, постепенно теряющему силу и искренность.

Паузы между смешками всё увеличиваются, сами они получаются всё тише и тише…

— Не помню, когда последний раз так смеялся, — с затаённой грустью признаётся Санаду и качает головой, ещё несколько раз подхихикивает, смотрит на меня сверху вниз как-то устало-удовлетворённо. Улыбается загадочно.

Мне интересно, кто тот старик с бородой, будут ли для меня негативные последствия из-за запахов в административном здании, но самое главное:

— Где Марк Аврелий?!

Ещё несколько раз коротко посмеявшись, словно додавливая скопившийся внутри смех, Санаду опять смотрит на меня с этой странной удовлетворённостью:

— Так почему не Марк Антоний?

Ответить бы резко, издёвкой, но Марк Аврелий у него… Облизнув губы, отвожу взгляд от его полуприкрытых ресниц и мирно произношу:

— Это было бы слишком предсказуемо.

— А Марк Аврелий — это за сходство с Марком Антонием или вы восхищаетесь идеями стоиков, к которым относился Марк Аврелий?

— Мне нравятся идеи стоиков, — по-прежнему мирно признаюсь я и, расцепив сложенные на груди руки, опускаю их вниз. — Не беспокоиться о том, что не можешь изменить очень разумно.

— Ладно, рыжее чудовище, пошли! — Санаду отталкивается от стены, и прежде, чем я успеваю ответить, обхватывает меня за плечи. — Не зря я говорю, что рыжие приносят неприятности: вот ты мне уже и кабинет разгромила!

— А вы пробовали рыжих не трогать? Для разнообразия? — интересуюсь я как можно ровнее: неужели он без боя отдаст Марка Аврелия?

— Так вы сами приходите! — карикатурно округляет глаза Санаду.

Нас опутывает серая дымка. Рывок — и Санаду крепче обхватывает мои плечи, не давая упасть после внезапного перемещения к двустворчатым резным дверям с медными ручками-драконами.

— Да-да, не виноватая, он сам пришёл, — ворчу я.

— Совершенно верно, — соглашается Санаду и взмахивает рукой.

Створки распахиваются, я бросаюсь внутрь, собираясь скорее подхватить Марка Аврелия и смотаться, но застываю на пороге.

В кабинете Санаду словно ураган прошёл: опрокинуты шкафы, вывернуты ящики стола, бумаги разбросаны всюду, измяты и порваны.

Марка Аврелия среди этого бардака не видно.

________________

* Перевод припева песни Scissor Sisters «I Can't Decide» выполнен заклинанием понимания, разработанным профессором Эзалоном.