Глава 72

Раньше об изумительности его глаз я бы не подумала.

Не задалась бы вопросом, не является ли такое появление возле моей кровати знаком вполне определённого интереса.

А теперь думаю.

И задаюсь.

— Что-то случилось? — приподнимаюсь на локтях и, неловко подтянув подушку выше, усаживаюсь на постели, чтобы спокойно принять кружку кофе.

— Мне не спалось, — Санаду усаживается на край постели.

Буквально в паре сантиметров от моей ноги.

Отпивает кофе из своей кружки. И вопросительно задирает бровь.

Я зеркалю его мимику:

— То есть вы решили разбудить меня только потому, что вам не спалось?

И тогда этот… редиска повторяет коронный трюк с задиранием второй брови.

— Вы же знаете, что у меня так не получится, — картинно обижаюсь я.

— Знаю. Я очень долго тренировался, — так весело признаётся Санаду, что это выглядит шуткой.

Но я-то знаю, что так круто брови сами по себе не задираются!

Мы смотрим друг другу в глаза. Именно в глаза, хотя я тут полуголая. Поближе Санаду не садится. И вообще никаких двусмысленностей не говорит и не делает.

Хмыкнув, отпиваю кофе.

Всё же девчонки себе напридумывали. А кофе Санаду делает классный, у меня хуже получается. Причём намного.

— Что делать будем? — спрашиваю я, понимая, что скучающий Санаду разбудил меня не просто так, а для заполнения его досуга.

— Начнём подготовку к снятию щита.

— Хм! — Снова отпиваю кофе, смакую на языке сладость сливок. — И в чём состоит эта подготовка?

— Надо понять, в чём причина его появления.

— У вас есть предположения?

— Судя по тому, что я от вас услышал до купания в реке, — Санаду опускает взгляд в свою кружку. — Я бы поставил на то, что вы просто боялись чужих голосов в своей голове, как признаков безумия, и отгородились от этого.

Холодные противные мурашки пробегают по спине. Я тоже утыкаюсь взглядом в кружку:

— Не помню, чтобы слышала чужие голоса.

— Воспоминания можно заблокировать. На это способны даже обычные люди, что уж говорить о менталистах. Конечно, тут тоже есть сложности…

— Какие? — во рту неожиданно сухо, и сердце стучит слишком часто, но это не то приятное волнение, которым сопровождалось… приближение Санаду. Нет, это паническое, леденящее кровь учащение сердцебиения.

Его мягкий, низкий голос помогает вырваться из накатывающей паники:

— Воспоминания об особенно ярких эмоциональных событиях практически невозможно забыть бесследно: они будут биться изнутри, ломать преграды, пока не вырвутся, — Санаду вздыхает и, отведя взгляд в сторону, отпивает кофе. Один уголок его губ приподнят в скорбной усмешке. — Аналогичная проблема возникает с попытками убрать воспоминания об личностно образующих событиях.

— Разве не все события в нашей жизни влияют на нашу личность?

— Все, но некоторые из них — ключевые. Без них личность будет недостаточно стабильной.

— А как же всё то, что написано в «Этике менталистов» о возможности менять поведение даже психически нездоровых людей?

— Я полагаю, что у составившего её Ренашитура не хватало опыта в этом вопросе. Возможно, он никогда не занимался коррекцией глубоких психологических травм. В конце концов, он был придворным магом, его манипуляции в основном касались шпионажа и противодействия ему, а не лечения душевных проблем.

— Значит, у меня психологические проблемы?

— У любого менталиста, закрытого непроизвольным ментальным щитом, который никак не снимается даже в благоприятных условиях, явно психологические проблемы, — вздохнув, Санаду передвигается ближе к изголовью и мягко касается моего обнажённого плеча. — Подвинься

Сначала я сдвигаюсь, попутно приподнимая вторую подушку, чтобы привалиться к ней, потом соображаю: Санаду в одной рубашке и штанах заваливается ко мне в кровать.

Неужели это то самое, о чём мне говорили?

Сев удобнее, я искоса наблюдаю, как Санаду занимает нагретое мной местечко, чтобы развалиться на кровати в той же позе, что и я. Только поверх одеяла.

Он вопросительно смотрит на меня:

— Что?

— В кресле разве не удобнее?

— А тебе удобнее будет говорить о личном, глядя мне прямо в глаза?

Хочу ответить «да», но вспоминаю, как мой взгляд упорно соскальзывал с его лица, стоило только чуть затронуть личное.

— Удобнее делать это не глядя на собеседника, — признаю я и отпиваю кофе.

Санаду тоже отпивает из своей кружки. Смотрит на вязь узора на обоях напротив и тихо добавляет:

— Вообще… ещё более способствует откровенности физический контакт. Тепло чужого тела как символ защищённости и уюта.

Он как-то слишком поспешно приникает к своей кружке.

— Вы холодный, — напоминаю я. — Не как труп, но всё же.

Сдавленно кашлянув, Санаду опускает кружку на бедро:

— Я могу поднять температуру тела. До комфортной для человека.

— Это предложение или констатация факта?

— И то и другое.

И вот сидим мы на кровати, смотрим в стену, сжимаем свои кружки… Спазм сдавливает рёбра и живот. Фыркнув, я пытаюсь запить кофе надвигающийся нервный смех. Мне это даже удаётся!

— Стресс? — спрашивает Санаду.

— Угу, — хмыкаю я и утыкаюсь лбом в его плечо.

Тёплое плечо.

И это тепло…

Мне не удаётся сдержать порыв, я даже не осознаю его, пока не утыкаюсь носом в грудь Санаду. Он поднимает руку, и я послушно ныряю под неё, снова утыкаюсь ему в грудь, а он обнимает меня за плечи. Меня окутывает аромат кофе и можжевельника. И ощущение покоя… защищённости.

В мыслях всплывает смутная картинка: я уже сидела с Санаду подобным образом — когда была пьяна до беспамятства.

— Ты не сумасшедшая, — почти шепчет Санаду. Кажется, тогда он сказал то же самое. — И для менталистов непроизвольно ощущать чужие эмоции, слышать отголоски мыслей — нормально. Более того, здесь, в Академии, все обитатели защищены от считывания, так что после снятия щита тебе хоть и будет не совсем комфортно, но ударом по психике это не станет. Постороннее влияние здесь будет… сродни шёпоту. Лёгкому ветру чужих эмоций.

Санаду глубоко вдыхает.

Уплывает из его руки поднятая телекинезом кружка, и мою он тоже забирает, отправляет куда-то прочь, чтобы крепче обнять меня, плотнее прижать к себе, втянуть себе на колени.

Странные ощущения от его близости, от того, как пальцы зарываются в мои волосы и скользят по ткани сорочки. От того, как Санаду укутывает меня одеялом, прячет в тёплый кокон. И его дыхание щекочет лоб.

— Быть менталистом не так уж плохо, — в шёпоте Санаду мне чудится горечь.

— Я не хочу слышать чужие мысли, чувствовать других людей, — вдруг произношу я.

Почти непроизвольно.

Практически неосознанно.

И правда тепло и физический контакт чудеса творят — только произнеся это вслух, я понимаю, что действительно не горю желанием получить такие способности.

Вот телекинез — другое дело. Его прямо хочу, надо будет тренировки возобновить, а вот чужие мысли и чувства знать — нет, спасибо.

Прямо совсем-совсем не хочу. И напрягаюсь, предчувствуя уговоры, но Санаду только поглаживает меня по голове.

— Не хочешь — не надо, — легко соглашается он.

И продолжает гладить меня по голове.

— Что, правда, что ли? — чуть отстраняюсь, чтобы заглянуть ему в лицо.

Санаду едва заметно, ласково как-то улыбается. Я же хмурюсь:

— У вас вид как у доктора в психбольнице при общении с буйным пациентом, которого он пытается успокоить.

— Диплома по некромантии тебе вполне хватит. А проходной балл на выпуск по менталистике можно набрать виртуозным владением телекинезом. Тебе не обязательно лезть в чьи-то головы.

— Значит, щит снимать необязательно?

Запрокинув голову, Санаду очень тяжко вздыхает, при этом продолжает теребить мои кудряшки на затылке.

— Тебе надо уметь им управлять. Но никто не может запретить пользоваться им постоянно.

— Тогда зачем учиться им управлять? Если я всё равно не собираюсь без него ходить, зачем попусту тратить время на обучение?

— А ты не задумывалась о том, что тебе могут понадобиться эти способности? Например, влюбишься и захочешь узнать, как к тебе относится объект твоей любви?

Так…

Если он заговаривает о моих будущих гипотетических влюблённостях, он точно на меня видов не имеет.

Пожимаю плечами:

— Ну, миллионы людей как-то разбираются с этим без ментальных штучек.

— А если возлюбленный будет тебе лгать? — ладонь Санаду соскальзывает на бедро — очень горячая ладонь, и по спине пробегают мурашки.

Снова пожимаю плечами. Может, я так ровно это воспринимаю, потому что ещё не свыклась с мыслью о возможности отношений, да ещё и продолжительных, но…

— Все имеют право на секреты, — уверенно произношу я.

Губы Санаду дёргаются, взгляд становится… странным. Этакая смесь веселья и умиления:

— Тебя бы свести с прин… с королём Элоранарром.

— Зачем? — изумлённо вскидываю брови.

— Он убеждён, что менталисты спят и видят, как узнать все секреты окружающих. И тут ты такая… особенная менталистка, — он похлопывает меня по бедру.

Хмыкнув, легко стукаю кулаком по его груди:

— Я вам не подопытная зверюшка всяким королям показывать.

— Какие нынче девушки пошли, — насмешливо сетует Санаду, — даже правители стран вашего внимания не достойны.

— Да одни проблемы с этими правителями: этикет, ответственность, все дела.

— И вот ведь даже не поспоришь, — вздыхает Санаду. — И этикет, и ответственность, и все дела.

— Вот сразу видно, — похлопываю его по плечу, — взрослый человек, то есть вампир, прекрасно понимаете, как это всё отталкивает.

— Угу, — он опускает взгляд.

Взгляд застывает на моём декольте.

И если бы не прошлые разговоры, это бы ни капли меня не смутило, а теперь… И эта горячая рука на моём бедре, и вообще то, что я сижу на коленях Санаду… От осознания, насколько интимно может трактоваться наше взаимное расположение, меня охватывает жар. И даже мерещится что-то твёрдое под ягодицей… Или не мерещится?

— Простите, — я застываю, опасаясь делать лишние движения.

Хотя чего, собственно, опасаться — непонятно.

Санаду поднимает взгляд от декольте к лицу и опять ловит меня своими тёмными омутами.

— За что простить? — мягко интересуется Санаду.

Кончики его пальцев на моём бедре подрагивают. Кончики обжигающих пальцев. От прикосновений которых сжимается всё внутри и разливается жар…

Я резко прикладываю ладонь ко лбу Санаду.

— Кажется, вы перегрелись, — сипловато сообщаю я. — Вы горячий, как… как…

— Как печка?

— Наверное, — соглашаюсь я, невольно прислушиваясь к ощущениям: вот это меня штормит и накрывает. Кажется, даже ноги слабеют. Возможно, дрожали бы, стой я на полу. Обалдеть!

— Увлёкся, — Санаду прикрывает глаза, и в этот момент он выглядит слишком уязвимым. И почти невозможно прекрасным. Но его лоб под моей ладонью, его пальцы начинают остывать, приобретают характерную для людей температуру.

Он снова распахивает глаза.

— Изумительно, — выдыхаю я. — А вы прямо очень-очень холодным стать можете?

— Зачем?

— Ну, мёртвым притвориться, например.

Санаду фыркает:

— Сердце всё равно будет биться.

— Да кто же будет проверять пульс у холодного трупа?

Опять Санаду фыркает, качает головой, и его ладонь соскальзывает выше к моей талии… Неужели он и правда мной заинтересовался?

Но вместо того, чтобы подтвердить это предположение жаркими объятиями, Санаду тяжко вздыхает и действительно обхватывает меня за талию, но только чтобы ссадить с себя.

— Ладно, продолжим после обеда. Зайдёшь ко мне в кабинет.

— Да, конечно, — я послушно усаживаюсь на постели.

А Санаду поспешно направляется к выходу.

Дверь за ним беззвучно закрывается.

— Да глупости они все говорят! — заключаю (в очередной раз) я.

Потому что ну не мог заинтересованный мужчина не воспользоваться такими обнимашками в постели.

***

Уходить от Клео Санаду совсем не хочет. Внутри у него всё полыхает: и неуверенность, и желание, и паника, и обида: он не виноват в том, что правитель с ответственностью и этикетом. Поспешно покидая спальню Клео, он ещё надеется, что Мара, как и в прошлый раз, деликатно отступит. Если не сразу, то ощутив, как он отходит, чтобы разорвать дистанцию.

Но когда даже в коридоре ощущение её присутствия не ослабевает, Санаду телепортируется в свой дворец.

Здесь Мара его не достанет.

И только оказавшись в безопасности, Санаду выдыхает. Вспоминает, откуда его вытащило неожиданное приближение Мары (ну почему их связь работает на большее расстояние, чем безопасная территория Академии?), и… накрывает ладонью лицо. Он почти жалеет, что не рискнул обратиться к Вааразаризу за помощью, хотя Клео… Клео всё так же поразительно равнодушна к его намёкам.

***

Пустые размышления об отношении ко мне Санаду и всякие некстати проснувшиеся физиологические проявления желания (жила же я раньше без этого и спокойнее жила!) настроения не добавляют, так что на лекцию по истории человеческой магии я собираюсь в самом дурном расположении духа, проклиная местную десятидневную неделю и беличий чай, из-за которого я пропустила прошлый выходной.

Признаю, отсыпаясь под зельями, я хорошо отдохнула физически, но не морально, и с моего пробуждения после лечения идёт уже шестой день, душа требует законного перерыва после пятницы, а у этих форменных трудоголиков ещё только середина рабочей недели, будь они неладны. Это же магический мир! Могли бы сделать волшебную пятидневную неделю с двумя выходными.

Изверги.

Так мысленно ругаясь я следую по указке браслета в аудиторию. Её дверь распахивается, и в коридор выглядывает Раштар.

Завидев меня, он раздаётся в плечах, весь суровеет на глазах.

— Ты почему на свидание не пришла? — грозно почти рычит он.

— Я же девочка, не захотела — и не пришла, — пожимаю плечами, не сбавляя шага.

— Как это не захотела — и не пришла? — топает Раштар. — Я тебя два часа ждал! Как идиот!

— Скажи спасибо, что я тебе интересное место встречи назначила, а не на каком-нибудь пустыре, — я стремительно огибаю массивную рогатую фигуру.

Раштар поворачивается следом за мной и резко выставляет руку, преграждая путь.

Поднимаю на него взгляд и задираю бровь:

— Ты имеешь что-то против посещения мной лекций?

— Э, нет, но…

— Тогда пропусти.

— Я хочу с тобой поговорить!

— О чём?

— О том, что ты не пришла на свидание!

— Мы уже поговорили.

— Нет.

— Ты спросил, я объяснила, ты поныл, я возразила — разве это не было разговором? — о как же хочется, как Санаду, сейчас вторую бровь задрать.

Я даже пытаюсь телекинезом (ну и что, что не умею) подтянуть эту самую бровь и почти улавливаю что-то вроде прикосновения и мягкого потягивания в той зоне.

Но этот баран рогатый сбивает мою концентрацию громогласным:

— Но мы этот разговор не закончили!

— Хочешь обсудить, каким идиотом ты выглядел?

— Я не выглядел идиотом!

— Но ты же сам сказал, что был, как идиот.

Раздув ноздри, Раштар шагает вперёд и нависает надо мной, тихо рычит:

— Ты издеваешься?

— Да, — совершенно спокойно признаюсь я, всё равно на нас защитные браслеты, они не дадут сильно обидеть, а не сильно — не страшно.

— Да как смеешь ты! — рявкает Раштар. — Жалкая человеческая девка, издеваться надо мной!

— Эм, но ты сам даёшь повод, — ровно отвечаю я, потому что его ярость гасит моё раздражение: с невменяемыми и припадочными надо вести себя спокойно. И я веду себя спокойно. — Таким своим поведением в том числе.

— Ты! — снова рявкает Раштар.

Сзади на его плечо ложится рука.

— Не надо так себя вести, — просит касающийся его Фидис. — Это действительно…

— Уйди! — отталкивает его Раштар и снова нависает надо мной.

Я не отступаю ни на шаг, моя спина пряма, плечи развёрнуты, голова гордо поднята: ни малейшей слабины на уровне жестов — при общении с психованными это тоже важно.

— Раштар, напоминаю: наша императрица — человек, — Фидис почти ласков. — С Земли, как и наша очаровательная Клеопатра. Не стоит…

Зарычав, Раштар поворачивается и таранит рогами Фидиса.

— Достал! — орёт он в забеге к окну.

И рогами же закидывает несчастного висящего на них Фидиса в окно. Я успеваю подумать, что это второй этаж, можно разбиться, но Фидис врезается в стекло и сползает по нему на подоконник. Мощности удара не хватает разбить окно, похоже, оно защищено чарами. Здорово.

Раштар рывком увеличивается и врезается холкой в потолок. Взывает.

— Нас всех убьют, — уныло выдаёт Бриш с первого стола.

— Хватит, — просит Фидис, вставая на четвереньки.

Рукой он держится за рёбра.

А Валарион, бочком пробравшись мимо столов, подхватывает меня за локоток и пытается утащить прочь.

— Давай посмотрим, — предлагаю я.

— Я уже насмотрелся, — Валарион упорно тянет меня от двери кабинета. — Они, как магию и боевую форму получили, так совсем с катушек слетели. Не привыкли ещё.

В кабинете с громким щелчком вспыхивает молния. Судя по звону, стёкла что-то пробивает.

Мда, пожалуй лучше отойти.

Мы с Валарионом торопливо направляемся к лестнице.

— Бегите! — предупреждает Валарион выглядывающих из других аудиторий преподавателей и студентов. — Бегите!

Когда грохот в кабинете усиливается, а молнии и вспышки пламени вылетают аж в коридор, мы переходим на бег. За нами ломится толпа студентов, но мы с Валарионом первыми выскакиваем на улицу.

Из окна нашей аудитории вылетает несколько столов. Но из-за бьющего в глаза солнца трудно рассмотреть подробности.

Я прикрываюсь козырьком ладони, чтобы увидеть детали. Как вдруг здание и двор накрывает огромная тень.

— Ректор Дегон! — взвизгивает кто-то из студентов.

И выбегающие студенты, только что наблюдавшие последствия побоища, припускают в разные стороны. Профессора, кстати, бегут наравне со своими подопечными. Валарион тянет меня в сторону общежитий, а я запрокидываю голову: над Академией кружит алый дракон.