Глава 12

– Ты сошла с ума, Агрипка! – я бросилась к ним, ведомая лишь одним желанием – предотвратить катастрофу.

Спиридоновна перешла все возможные черты. Если она хотела прежнюю Катерину Павловну, она её получит.

– Я больше не собираюсь терпеть твои выходки и велю дать плетей, как только вернёмся в лагерь!

Агриппина вжала голову в плечи и шагнула к уряднику в поисках защиты от разгневанной барышни.

– Не слушайте её, Фёдор Кузьмич, – обратилась я к нему. – Дура она, сама не понимает, что языком мелет.

Спрятавшаяся было за широкой спиной казака, Спиридоновна выглянула и бросила мне в лицо:

– Дура – не дура, барышня, токмо слыхала я, как девчонка эта по-хранцузски бает. Спроси её сам, Кузьмич.

Я похолодела. Урядник не скрывал ненависти к французам. Если Мари заговорит…

Я не знала, что делать. Бежать? Куда? Да и поздно уже. Стоило бы сделать это, пока мы находились в лесу. Там у нас был шанс. А сейчас, окружённые крестьянами, мы даже с тропы сойти не успеем.

И всё равно инстинктивно задвинула её себе за спину.

Урядник молчал, переводил взгляд с меня на Машу, заставляя нервничать всё сильнее. От того, что он сейчас решит, зависят наши жизни.

Могла ли я подумать, испытывая облегчение, когда француз опустил саблю, что чуть позже меня разорвут свои же, русские? Меня тоже, потому что Машку без боя не отдам.

Казак вздохнул, покачал головой и повернулся к Спиридоновне.

– И правда, дура баба, дворянчики-то все нынче по-хранцузски балакают. И барышня ваша, поди. Так ведь, Катерина Павловна?

Я замялась. Пальцы будто сами вскинулись к шраму. Чего я боюсь? Моя травма всё объясняет. У Кузьмича нет причин мне не верить, раз уж мои собственные люди поверили.

– Не говорит она, – буркнула Спиридоновна, покидая своё убежище. Как будто была убеждена, что меня теперь можно не бояться. – Батюшка покойный, Пал Лексеич, по-аглицки разрешал токмо. И то, пока повара ихнего не выписал. Там уж расплевался сильно и запретил.

– А ты чего за Катерину Павловну отвечаешь? – вдруг поинтересовался урядник строго. – Али она тебя в толмачи назначила?

Старый казак определённо начинал мне нравиться. Он оказался не так прост, каким выглядел на первый взгляд.

– Памяти она лишилась, – Спиридоновна попятилась, договаривая на ходу, – не помнит ничего.

А затем пошла к другим крестьянам и начала помогать с телами.

– Не помните, значит? – поинтересовался Кузьмич. – Совсем?

– Совсем, – я кивнула. – Чудом жива осталась, и на том спасибо.

– Ваша правда, Катерина Павловна, – серьёзно ответил урядник. – Господь вам жизнь сохранил, не след гневить его неблагодарностью.

И я с ним согласилась. Мы с Мари второй раз за полчаса избежали опасности. Тут есть за что благодарить.

– А вы, значит, барышня, по-хранцузски балакаете? – Кузьмич обратился к девочке.

Маша несмело выглянула из-за меня, цепляясь за юбку, кивнула и снова спряталась.

– И по-нашему могёте?

Малявка повторила кивок.

– Так то само провидение вас послало! – обрадовался казак. – Мы тут хранцуза одного живьём взяли, а толмача-то и нет. И никто по-ихнему не понимает. А тут счастье такое. Позволите, Катерина Павловна, дочке-то побалакать с хранцузом?

Я не стала поправлять урядника, принявшего Машу за мою дочь. Само слово наполнило меня теплом.

– Это безопасно для неё? – спросила о главном.

– Связанный сидит, не рыпнется, – успокоил меня Кузьмич.

Значит, можно спросить саму Мари. Я снова присела перед ней на корточки.

– Маш, дяде Кузьмичу нужно задать французскому солдату несколько вопросов, ты поможешь перевести? Если не хочешь, то не надо.

Заставлять ребёнка я не собиралась. Да и вообще не уверена, что ей стоит говорить с пленным. Малышка и так натерпелась. Может, стоит послать этого Кузьмича лесом и отправиться в лагерь?

Принять решение я не успела. Мари согласно кивнула.

– Ты уверена? Тебя никто не станет принуждать. Мы можем уйти отсюда, вернуться к мельнице.

Мари покачала головой. Возвращаться в лагерь она не хотела.

– Вот и славно! – просиял Кузьмич. – Благодарствую, девоньки. Идём, поговорим с хранцузом, пока не окочурился. Или мои его не того.

Я почувствовала, как вдоль позвоночника пробежал холодок. Урядник так легко рассуждал о жизни и смерти, словно они ничего не стоили. Будто человеческая жизнь была чем-то незначительным, что можно отнять с той же лёгкостью, как выпить чашку чая.

И от этого становилось жутко.

Мы шли за Кузьмичом. Я наблюдала за его отрядом. Крестьяне уже управились с телами и теперь расселись на тропинке – передохнуть. Радость от победы сменилась усталостью. У большинства были осунувшиеся лица, растерянные взгляды. Им нелегко давалась партизанская жизнь.

Однако никто не роптал.

Пленного охраняли двое мрачных мужчин среднего возраста. Судя по схожим чертам, это были братья. В руках оба держали ружья.

И вообще, я заметила, что для партизанского отряда люди Кузьмича хорошо вооружены. У них даже была небольшая мортира.

Француз сидел на земле, криво, полубоком. Подойдя ближе, я заметила, что он морщится при малейшем движении. Пленный был ранен, а ещё напуган. Он не ожидал от нас ничего хорошего, потому что и сам не стал бы церемониться с нами.

Мы остановились в нескольких шагах от него. Француз ожёг нас ненавидящим взглядом. Я крепче сжала Машину ладонь, сожалея, что согласилась.

– Спроси-ка его, девонька, кто он такой?

– Qui es-tu? [1]– послушно повторила малявка своим тоненьким голоском.

Француз вперил в неё удивлённый взгляд.

– Qui suis-je? Qui es-tu? [2]– произнёс он и расхохотался: – On a déjà tué tous les nobles adultes? Il n'y a plus que des paysans stupides et des enfants?[3]

Пленный посмотрел мне в глаза, презрительно искривил губы и, сплюнув нам под ноги, отчётливо произнёс:

– Merde russe!

– Что он сказал? – нетерпеливо спросил Кузьмич.

Маша показала мне, чтобы я нагнулась, и зашептала на ухо.

– Дядя сказал, что умных они убили, а мы глупые. И ещё… – она замялась, а потом спросила: – Можно сказать плохое слово?

Я покачала головой.

– Не надо.

– А дядя сказал…

Урядник выжидающе смотрел на меня.

– Думаю, ничего важного он не сказал, – немного поразмыслив, решила я. – Угрозы, оскорбления и прочая ерунда, которую в пятилетнем возрасте не стоит слушать.

– Вот вражина! – Кузьмич выругался сквозь зубы и кивнул братьям.

Один из них ударил француза в грудь прикладом. Тот захрипел, закашлялся, заваливаясь на бок. Братья схватили его за связанные за спиной руки и дёрнули вверх. Он тонко вскрикнул, во рту показались окровавленные зубы.

Мари резко отвернулась, снова уткнувшись лицом мне в подол. Я покачала головой.

– Хватит с неё. Маша – ещё ребёнок, она не должна видеть подобное, тем более участвовать в этом.

– Дык война идёт, Катерина Павловна, – сам Кузьмич наблюдал за пленным равнодушно, его не волновала кровь. – Мы энтих хранцузов к себе не звали. Нападать на нас не просили. Они сами пришли, баб с дитями режут направо и налево. А я должен с этим нехристем панькаться?

Казак был прав. Тысячу раз прав.

Но нельзя требовать от пятилетнего ребёнка допрашивать окровавленного пленного. Иначе, чем мы будем отличаться от французов?

– Нельзя мучить ребёнка! – уверенно заявила я, добавляя: – Неужели в вашей казачьей сотне нет ни одного человека, который может перевести слова француза?

– Да нет у меня никакой сотни, – Кузьмич с досадой махнул рукой. – Дальше ушли, а я остался под сосёнкой лежать у деревни ихней.

Он кивнул на братьев, пытающихся усадить пленного. Француз, похоже, потерял сознание и валился обратно на траву.

– По голове меня поганец хранцузский жахнул. Все думали помёр, я и сам думал. Пока в землянке не очухался. Деревню ихнюю пожгли, они партизанить вздумали, токмо не умеючи особо не напартизанишься. Ну я их подучил маленько. Мы уж, считай, месяц партизаним. Сначала вестовых ловили, потом засады стали устраивать. Мародёров давеча потрепали. Оружием разжились. Теперь думаем переодевание устроить, чтоб, значит, хранцузы поближе нас подпустили. Сейчас вот одёжу ихнюю в порядок приведём, лошадок подловим и двинемся.

Я слушала рассказ Кузьмича и наблюдала за действиями братьев, которые в очередной раз прислонили француза спиной к дереву, но он снова начал заваливаться.

– Да куда вы его...! – выругался урядник. – Помер наш язык, хватит его чухать. В канаву тащите!

Мне хотелось убежать, спрятаться, залезть с головой под одеяло и крепко закрыть глаза. Так не должно быть. Это неправильно. Люди не должны убивать людей просто так, походя, основываясь лишь на иной национальности, языке или вере – неважно.

Люди не должны убивать людей!

Однако всю свою историю мы убиваем друг друга. И, похоже, не собираемся останавливаться.

Я подхватила Машу на руки и пошла прочь.

– Катерина Павловна! – окликнул меня урядник.

Мне хотелось остаться одной, переварить всё это, однако я обернулась.

– Вы сказали, у вас лагерь недалече? – я кивнула. – Пустите переночевать. У нас раненые. Помощь нужна.

– Конечно, идёмте, – я и не сомневалась. – Если найдёте наши корзины с продуктами, ещё и ужином накормим.

– Это мы запросто! От сытного ужина никогда не откажемся! – урядник хмыкнул в усы. Затем позвал: – Степан! Фрол!

Подошли те самые братья.

– Помогите барышне корзинки ейные найти, да подберите, коли что рассыпалось.

Поиски оказались недолгими. Две опрокинутые корзины лежали у тропинки. Овощи и фрукты выкатились в траву. Степан и Фрол принялись собирать.

Я поставила Мари на землю, думая найти остальные корзины чуть дальше в траве. Сделала пару шагов и застыла.

Ну как же так…

Я их почти не знала. Однако почувствовала, как глаза наполняются слезами. Я взяла на себя ответственность за их жизни. И не справилась.

Марфа и Прасковья, окровавленные, лежали в траве почти у самой тропы. Вокруг были разбросаны томаты, будто безумному художнику не хватило красного цвета.

Я отвернулась. Не могу. Я просто не могу.

Отыскала взглядом Спиридоновну.

– Агриппина, подойди!

Даже голос особо не повышала. То ли по губам прочитала, то ли выражение лица подсказало не испытывать сейчас моё терпение.

– Дождись, пока бойцы Фёдора Кузьмича соберутся, и проводи их к мельнице.

– А вы куда? – недовольно поинтересовалась она.

– Не твоё дело, – обронила я без толики эмоций и пошла прочь.

[1] - Кто ты такой?

[2] – Кто я такой? Это кто ты такая?

[3] – Всех взрослых дворян мы что, уже перебили? Остались только тупые крестьяне и детишки?