Глава 35

Первым делом – сапоги. Высокие, жёсткие, с узкими голенищами, плотно облегающими ногу. Пока я примерялась, как их стянуть, Лисовский решил за меня.

– Позвольте я сам, – предложил он, одновременно надавливая носком на пятку больной ноги и стягивая сапог.

Со вторым вышло сложнее. Рана не позволяла согнуть колено. Пришлось мне хвататься и тянуть. Совместными усилиями мы одолели и второй. Но он дался нелегко. Я тяжело дышала, у Лисовского на лбу снова выступил пот.

А ведь это только сапоги. Надо ускориться. Я убедилась, что швы в порядке, и принялась за лосины. Плотные, обтягивающие ногу, сшитые из выделанной лосиной кожи, откуда и взялось название. Современные, из тянущейся ткани, было бы куда проще разрезать. От мысли, попытаться стянуть их, я сразу отказалась. Это для нас обоих будет чересчур. К тому же можно потревожить только что зашитую рану.

Я начала с прорехи, окружённой засохшей коркой крови, и двинулась вниз. Это направление показалось мне безопасным. Резать приходилось осторожно и по чуть-чуть, приподнимая ткань, стараясь не задеть кожу. От лосин пахло дорожной пылью, порохом и потом. Мне нравился этот запах. Запах мужчины, от которого голова кружилась и наполнялась фантазиями. Лишними, ненужными, но настойчивыми.

Наконец проклятые лосины закончились. Ножницы разрезали последний сантиметр у щиколотки, обнажая смуглую кожу, покрытую тёмными жёсткими волосками. Я перевела дух и перешла к бедру, двинувшись вверх от раны.

Здесь всё обстояло ещё хуже. Натяжение ткани было сильнее. Чтобы не повредить Лисовского, мне пришлось подсунуть руку под лосины. Моя ладонь скользила вверх вместе с ножницами. Под ней я чувствовала напряжённые мышцы и с усилием заставляла себя не отвлекаться от дела. И всё равно пальцы слегка подрагивали.

Лисовский молчал. Однако я слышала его тяжёлое дыхание и ощущала взгляд, который заставлял моё лицо гореть.

В комнате разливалось напряжение. Ощутимое, тяжёлое. Воздух наэлектризовался, словно собиралась гроза.

Зачем я согласилась на это?

В госпитале всё было просто и понятно. Там я десятки, если не сотни раз обнажала раненых, разрезала одежду, видела мужские тела, почти не замечая их различий. Но сейчас, здесь всё было иначе. Я не могла оставаться равнодушной. Не видеть, не замечать, не чувствовать.

Потому что каждый миллиметр моей кожи ощущал его близость. Каждая клетка моего тела стремилась к нему. Это была настоящая пытка. И я не могла её оборвать.

– Привстаньте, – тихо попросила я, дорезав лосины.

Лисовский мгновенно выполнил просьбу, словно только её и ждал. Мне пришлось склониться над ним, чтобы убрать обрезки.

И он не выдержал. Схватил меня за плечи, сжал с какой-то неимоверной, нечеловеческой силой.

– Что вы со мной делаете, Катерина Павловна? – спросил хрипло.

Я не ответила. Да этого и не требовалось. Лисовский не ждал слов, он ждал… моего согласия. Сигнала, мельчайшего намёка. Всё, что нужно – лишь слегка качнуться к нему. Только обозначить направление. И этого будет достаточно.

Одно нескончаемо долгое мгновение я колебалась, но, уже почти решившись, отклонилась назад.

– Остальное тоже нужно снять, – выдохнула чужим голосом, которого прежде у себя не слышала.

Отвернулась, делая вид, что ищу, куда положить обрезки. А на самом деле прячась от него и от себя. От нас обоих. Мне нужно несколько секунд, чтобы совладать с собой.

– Где у вас чистые рубашки? – спросила, не оборачиваясь, выигрывая себе ещё немного времени.

Он молчал. Мне пришлось повернуться, чтобы встретить его взгляд. В нём не было злости или разочарования, только усталость и понимание. Лисовский видел мою внутреннюю борьбу и желание устоять. Он принял мой отказ.

– В сундуке, – кивнул, обозначая направление, и начал снимать мундир.

Я открыла крышку стоящего в углу сундука, выбрала длинную плотную рубашку и понесла Лисовскому. Он уже стянул остальную одежду и теперь покорно ждал. В самой его позе была какая-то неловкая беспомощность, от которой ёкнуло в груди.

– Поднимите руки, – велела я.

Лисовский мгновенно послушался. Словно капитулировал передо мной. Возникшая между нами близость была робкой, слегка неловкой. Однако она значила много больше, чем телесная близость между мужчиной и женщиной.

Надевая на Андрея рубашку, я думала, что за пару часов мы перескочили сразу несколько ступенек, восхождение по которым занимает месяцы, если не годы.

– Теперь давайте в постель, Андрей Викторович, – я обхватила его за плечи, помогая лечь.

Почувствовала его тяжесть и тепло тела, оказавшегося так близко, как ещё не было. Приподнимаясь, Лисовский на миг потерял равновесие и обхватил меня за талию, чтобы удержаться. Потом отпустил, откинулся на подушки, протяжно выдохнув.

Я накрыла его одеялом и отошла.

Ну вот и всё.

Близость снова сменилась дистанцией. А я почувствовала, как холодно стало, и обхватила себя руками. Лишь сейчас обратила внимание, что всё это время на мне была надета лишь тонкая сорочка без рукавов. Это ведь почти прямое приглашение. Даже удивительно, что Лисовский не попытался зайти дальше.

Прежде чем уйти, я решила собрать испорченную одежду. Однако меня остановил тихий голос:

– Полежите со мной, прошу вас, Катерина Павловна.

Ну вот, стоило записать человека в благородные рыцари, как он стремится разочаровать.

– Просто полежите, клянусь честью, что не коснусь вас, – поспешно добавил Лисовский.

Потребовалась пара секунд, чтобы принять решение. Собственно, а почему нет? Мне ведь и самой этого хотелось.

Я поправила одеяло и легла сверху, стараясь не прижиматься к Андрею. Он пошевелился, сводя на нет мои старания. Однако, как и обещал, больше не предпринял никаких попыток.

– Спасибо, – прошептал Лисовский, вздохнул и закрыл глаза.

Я дождалась, пока он расслабится, дыхание станет ровным и размеренным, а затем осторожно, чтобы не разбудить, слезла с кровати.

В душе творился полный кавардак. С одной стороны я вымоталась как скаковая лошадь после забега, а с другой – хотелось петь и улыбаться.

Домой пошла пешком, чтобы проветрить голову и разобраться, что со мной происходит. Вывод меня ошарашил – кажется, я влюбилась.

– Ты почему так долго? – с порога напустилась на меня Машка.

– Да, барышня, – не удержалась Василиса, – вы к обеду обещались.

– Возникли непредвиденные обстоятельства, – ответила я уклончиво, не собираясь посвящать девчонок в подробности. Сама не до конца разобралась, что происходит.

– Садитесь за стол, разогрею, – велела Вася, и я улыбнулась – осмелела. Ещё недавно и в глаза глядеть не решалась.

Выздоровление горничной значительно упростило мне жизнь. Я могла спокойно оставлять Марусю, не переживая за неё каждую минуту, дома меня ждала затопленная печь, горячая еда и другие бытовые радости.

Правда теперь у меня появилась другая забота. Весь день я думала, как незаметно вынести из госпиталя немного заживляющей мази. С медикаментами было туго, с перевязочным аппаратом тоже. Многие лекари и помощники вдруг уволились и уехали подальше, страшась слухов об отъезде Наполеона из Москвы.

– Ты б тоже дочку забирала, да обратно в свою усадьбу возвращалась, – посоветовала мне одна из приходящих вдов, которая сегодня работала последний день и не скрывала, что дома собирают вещи.

Я хотела ответить, что мне некуда возвращаться, но отвлеклась, смачивая водой присохшую к ране повязку. И женщина продолжила:

– Говорят, наши сильно французу пёрышки пощипали. Не сегодня-завтра ихний мператор побежит с Москвы домой. А побежит где? Известно где – через нас и побежит опять, как в Москву пёр. Токмо злющий и голодный. Злата-серебра он полные подводы нагрузил, да в свою Францию отправил. Токмо их не сильно поешь, и от холода золото не спасёт. Так что послушай моего совета: хочешь жить – собирайся и беги. Вот прям сейчас. Кто тут останется – сгинет.

Её слова немного напугали. Правда, на прошлой неделе она рассказывала, как анчутка часы в доме переводил сначала назад, потом – вперёд, чтобы она поесть не успевала. Поэтому к рассказу о голодном Наполеоне я отнеслась с некоторой долей скепсиса.

– Знаете, у меня есть знакомый военный, я спрошу у него, насколько всё серьёзно.

– Да чего спрашивать! – женщина повысила голос. – Улепётывать надо побыстрее.

Словно в подтверждение своих слов, она закончила перевязку и ушла, повторив в дверях своё предупреждение. Я доработала до конца смены. Лизавета на вопрос о французах пожала плечами. Мирон Потапович и вовсе был на операции вместе со Штерном.

Так что спросить о том, насколько правдивы слухи я могла только у Лисовского. К тому же мне удалось достать заживляющую мазь, поэтому я решила отправиться прямо к нему. Даже если забудет о своём намерении прислать за мной экипаж.

Однако когда вышла из госпиталя, во дворе ждал извозчик.

– Вы, наверное, за мной, – обрадовалась даже больше, чем ожидала, уточнив на всякий случай: – На Гусинскую?

– На Гусинскую, ага, – подтвердил извозчик, – Катерину Павловну велено привезти и обратно доставить.

Радость от предстоящей встречи с Лисовским затмила пугающий разговор. Я почти о нём забыла, когда подъехала к знакомому дому.

– Я кружок, стало быть, сделаю, и туточки буду ждать, – пообещал извозчик.

– Спасибо! – крикнула я и побежала к двери.

В этот раз дворника не было. Никто не перегораживал мне путь. Да и вообще тёмная улица выглядела тихой и пустынной. Только снежные хлопья, пока ещё редкие, медленно падали вниз.

Громыхнул засов, и открылись ворота, ведущие во внутренний двор. Оттуда выехал всадник в форме гусара. Я смахнула налипшую на ресницы снежинку, заморгала, стремясь разглядеть седока. Это был не он. Слишком молодой, судя по тонкому стану, ещё юноша. Облегчение было столь сильным, что закружилась голова.

Конечно, это не он. Ведь не может же Лисовский с распоротой ногой воевать с французами.

Но стоило двинуться вперёд, к двери, темнеющей в десятке шагов от меня, как из ворот выехал второй всадник. Я замерла, растерянная. Теперь мне не нужно было всматриваться, чтобы узнать его. Сердце дрогнуло, заныло, не давая глубоко вдохнуть.

– Андрей Викторович, – пробормотала еле слышно.

Он услышал. А может, тоже узнал, несмотря на подступившую темноту.

– Катерина Павловна! – остановил коня рядом, но остался в седле. – Я уж и не чаял вас встретить. Записку оставил.

– Как же так? – я повела рукой, до конца не понимая, что хотела спросить. И тут вспомнила: – Ваша нога! Вы не можете ехать!

– Я должен, Катерина Павловна, – ответил он мягко, – а нога почти зажила, благодаря вашим нежным рукам.

– Вот, – я достала из кармана баночку с мазью, – возьмите! Смазывайте каждый день, когда будете менять повязки. Обещайте мне, что будете менять!

– Обещаю, – его ладонь встретилась с моей. Пальцы сжались. – Ох, Катерина, что ты со мной делаешь?!

Он потянул меня к себе, одновременно свесившись с лошади. И поцеловал. Резко, властно, отчаянно. И так же неожиданно отстранился, оставив меня, ошеломлённую.

А потом произнёс скороговоркой:

– Катерина Павловна, вы должны уезжать. Немедля. Наполеон уходит из Москвы. Через день-два армия будет здесь. Мы постараемся задержать их, сколько сможем. Но французы всё равно пройдут через город, и к тому времени вы должны быть далеко отсюда. Пообещайте и вы мне!

Он сжал мои пальцы почти до боли.

– Обещаю, – не сказала – выдохнула, но он услышал.

Выпустил мою руку, заставив задрожать от холода, всколыхнувшегося внутри. Пришпорил коня и поехал прочь. Вдруг обернулся и пообещал:

– Я найду вас, клянусь жизнью!

Снег повалил хлопьями, затуманивая зрение, мешая смотреть. Я не сразу поняла, что это слёзы. Смахнула их с досадой и продолжила вглядываться в растворяющийся в темноте силуэт.

Вдалеке раздались едва слышные раскаты – то ли гром, то ли пушки. Тьма на горизонте расцветилась заревом.

Неожиданно для себя самой вскинула правую руку, сложила пальцы и перекрестила удаляющуюся спину.

– Вернись ко мне, – прошептала ещё горящими после поцелуя губами. – Пожалуйста, вернись живым!

Конец первой книги.