29

Возвращение было медленным, как восход солнца после долгой полярной ночи. Сначала пришли звуки — тихий, приглушенный гул голосов, шорох ткани, звон стекла. Затем — запахи. Горький, аптечный аромат сушеных трав, смешанный со свежестью чистого льна и чем-то еще, знакомым и родным — запахом озона и силы, запахом Дарека. И, наконец, — прикосновение. Теплое, тяжелое, надежное. Что-то большое и сильное держало мою руку, и эта хватка была единственным якорем в плывущем, бесформенном мире.

Я с усилием разлепила веки.

Свет был мягким, рассеянным. Я лежала в своей кровати, в своей комнате. На полу не было ни щепок, ни пыли. У моей кровати стояли двое — незнакомый мужчин в одеянии целителей. Но я смотрела не на них. Я смотрела на того, кто сидел в кресле у моей постели и держал мою руку.

Дарек.

Он был жив. Бледный, осунувшийся, с несколькими свежими, тонкими шрамами на скуле и на шее, под расстегнутым воротом чистой рубахи, но живой. Его глаза, темные и глубокие, были устремлены на целителя, он ловил каждое его слово с напряженным, звериным вниманием.

— …ее резервы почти полностью истощены, милорд, — говорил целитель, которым, видимо, оказался старый Эйнар из клана Клина. — Она отдала слишком много. Но магия жизни — вещь упрямая. Она сама себя восстанавливает. А дитя внутри… он для нее сейчас как якорь. Он делится с ней силой, не дает ей угаснуть. Все будет хорошо. Ей просто нужен покой, еда и тепло.

Дарек слушал, не перебивая, его хватка на моей руке на мгновение стала крепче. В этот момент я слабо пошевелила пальцами.

Его голова тут же резко повернулась в мою сторону. Вся его выдержка, все его драконье самообладание исчезли в один миг. На его лице отразилось такое облегчение, что у меня перехватило дыхание. Он смотрел на меня так, словно я была единственным, что имело значение в этом мире.

— Оставьте нас, — его голос прозвучал хрипло, но в нем была та самая повелительная сталь, которой нельзя было перечить.

Мужчины без лишних слов переглянулись, поклонились и тихо вышли из комнаты, прикрыв за собой дверь. Мы остались одни.

Тишина, повисшая между нами, была неловкой, но не враждебной. Она была наполнена невысказанными словами, пережитым ужасом и хрупким чудом. Дарек не отпустил мою руку. Он осторожно, словно боясь разбить, поднял ее и прижался к моим пальцам своей щекой. Я почувствовала колючую щетину и жар его кожи. Он закрыл глаза, и я видела, как ходят желваки на его скулах. Он не говорил ничего, но это простое движение сказало мне больше, чем любые слова.

Он не просил прощения. Он не благодарил. Он просто был здесь, живой, теплый, и держал мою руку, как величайшее сокровище. Я слабо сжала его пальцы в ответ.

Через некоторое время в дверь деликатно постучали.

— Войдите, — сказал Дарек, нехотя отпуская мою руку.

Вошел Клин. Он нес поднос с чашкой дымящегося бульона и куском хлеба. Его обычная развязность исчезла без следа. Он посмотрел на меня, и в его глазах была неподдельная, искренняя радость.

— Ну как ты, леди? — спросил он тихо. — Напугала ты нас всех до смерти.

— Теперь в порядке, — слабо улыбнулась я. — Спасибо, Клин.

Затем я вздохнула, и практичность, как всегда, взяла верх над эмоциями.

— Клин… наш договор… Мне очень жаль. Я использовала все саженцы до последнего. У меня больше ничего нет. Его придется разорвать.

Клин посмотрел на меня так, будто я сказала самую большую глупость в его жизни. А затем он рассмеялся. Не громко, а тихо, качая головой.

— Леди, леди… Ты спасла жизнь своему лорду, волку, пережила нападение второго Пожирателя, а думаешь о каких-то бумажках? — он поставил поднос на прикроватный столик. — Клан будет ждать. Хоть сто лет. Главное, что ты жива. И здорова.

От его слов у меня на глаза навернулись слезы. Его прямолинейное, честное благородство трогало до глубины души.

— Спасибо, — прошептала я. И тут же вспомнила. — А Мрак? Как он? Я… я пыталась ему помочь…

— Не волнуйся, — лицо Клина смягчилось. — Эйнар вправил ему лапу. Сказал, кость уже начала срастаться благодаря тебе. Он будет бегать, как новенький. Но когда мы пытались занести его в дом после осмотра, он вырвался и удрал в сторону леса. Упрямец. Наверное, отлеживается где-то, приходит в себя.

Мне стало тревожно. Он был ранен, один…

И в этот самый момент в дверь тихонько стукнули. Один раз, глухо. Мы все трое повернулись. Затем раздался тихий царапающий звук.

Дверь, не запертая на засов, медленно приоткрылась, подталкиваемая чем-то снаружи. И в комнату, тяжело хромая на перевязанную заднюю лапу, вошел Мрак.

Он был ужасен. Весь, с головы до хвоста, вымазан в свежей, черной, жирной земле. На его шерсти висели комья глины и какие-то корешки. Но он не выглядел несчастным. Он выглядел невероятно гордым. Его хвост медленно и важно помахивал из стороны в сторону.

А в зубах, которые он крепко сжимал, он нес свою добычу.

Он держал ее с невероятной осторожностью, цветок Лунного Светляка, с неповрежденным корнем, все еще окутанным комом влажной лесной земли.

Мрак, хромая, подошел к моей кровати. Он аккуратно, чтобы не испачкать одеяло, положил свое сокровище на пол у моей постели. Затем поднял на меня свои умные желтые глаза и издал тихий, довольный звук. Мол, вот, хозяйка. Не переживай. Я еще принесу.

Клин, до этого смотревший на эту сцену с открытым ртом, не выдержал. Он откинул голову назад и расхохотался. Громко, от души, так, что зазвенели склянки на столе. Его смех, такой живой и настоящий, окончательно прогнал из комнаты тени страха.

— Ну вот, — вытирая выступившие от смеха слезы, сказал он, глядя на меня. — А ты переживала, леди.

Я смотрела на своего перепачканного, хромого, но бесконечно преданного пса, на сияющий у моих ног цветок и на двух таких разных, но одинаково дорогих мне теперь драконов. И я знала, что худшее позади. И что бы ни ждало меня впереди, я больше не буду одна.