8

Его слова были не просто угрозой. Это была грязная, унизительная пощечина.

— Нет, — я поспешно замотала головой, отшатнувшись так резко, что спина ударилась о прутья кресла. Паника, которую я так старательно сдерживала, вырвалась наружу ледяной волной.

На губах Дамиана проскользнула едва заметная усмешка. Он видел мой страх. И он ему нравился. Медленным, отточенным движением он подвинул ко мне маленькую фарфоровую чашку без ручки, больше похожую на стопку. В ней плескалась густая, почти черная жидкость.

— Лекарь сказал, это поможет твоей памяти, — его голос был обманчиво ровным. — Пей.

Это был приказ. Абсолютный и не терпящий возражений. Я смотрела на темную жидкость, потом на него. В его глазах не было ничего, кроме холодной, выжидающей воли. Я поняла, что спорить бесполезно. Продолжать это противостояние было выше моих сил. Легче было подчиниться. Сделать то, что он хочет, и пусть он оставит меня в покое.

Дрожащей рукой я взяла чашку. Жидкость была горькой, с сильным травяным привкусом. Я зажмурилась и залпом выпила все до дна, как ядовитое лекарство.

В тот момент, когда я поставила пустую чашку на стол, это и случилось.

Стресс, помноженный на действие концентрированного отвара, ударил по моему сознанию, как молния. Комната на террасе исчезла. Солнечный свет сменился полумраком спальни. Запах роз — тяжелым, мускусным запахом мужского тела и ярости.

Вспышка.

Темная ткань платья, разорванная у ворота.

Его руки, сжимающие мои бедра. Не просто держат — впиваются, оставляя на коже невидимые синяки. Властные, безжалостные.

Вспышка.

Его лицо совсем близко. Челюсти сжаты, в глубине темных глаз горит черный огонь. Он зол. Он в ярости. Он ненавидит ее. Меня. Но его дыхание обжигает кожу, и в этой ненависти есть что-то еще. Голод. Жадность.

Вспышка.

Боль от грубого толчка, тут же сменившаяся ошеломляющей волной жара. Он вбивался в податливое тело, наказывая, требуя, забирая свое. Каждый его выдох — рычание. Каждый толчок — утверждение его права. Горячий. Злой. Ненасытный. Он хотел ее так сильно, а она дала повод. Она посмела.

Я чувствовала ужас. Животный, первобытный ужас Марии, для которой это было насилием. Агрессией. Подтверждением того, что он — монстр.

Но сквозь мой собственный ледяной страх просачивалось что-то еще. Чужое. Горячее.

Это были чувства Кристен.

Ей было страшно, да. Страшно от его ярости, от его силы.

Но ей не было больно. Не по-настоящему.