Глава 38. Новый договор
Билет до губернии пролежал на моем столе весь день.
Я ставила назначения, осматривала ладонь, спорила с поставщиком спирта и всякий раз видела край плотной бумаги под журналом. Дорога существовала. Именно поэтому решение остаться перестало быть капитуляцией.
Родион выслушал меня у окна бывшего учительского кабинета.
- Я не поеду на следующей неделе, - сказала я. - Принимаю руководство лечебным фондом и буду строить больницу здесь.
- Из-за Германа?
- И из-за него. Но не только. Здесь нужны отделения, которые мы уже спроектировали, сестры, обучение, учет заводских травм. Если уеду сейчас, оставлю начатое тому, кто снова станет экономить на окнах.
- Очень веская причина остаться рядом с мужчиной.
- Вы хотите, чтобы я солгала и назвала только больницу?
- Нет. Хотел проверить, говорите ли честно.
Он посмотрел на мое назначение, лежавшее рядом с билетом.
- Место в губернии придется отдать другому врачу. Больные не могут ждать вашего семейного решения.
- Понимаю.
- Но договор между нашими лечебницами остается. Сложные операции проводим вместе, сестер отправляем на обучение, журналы осложнений сравниваем раз в квартал.
- И спорим?
- Обязательно. Иначе вы решите, что всегда правы.
- Я почти всегда права.
- Вот уже началось.
Он протянул здоровую руку. Я пожала ее правой.
- Спасибо, Родион.
- За предложение или за то, что переживу отказ?
- За то, что не заставляете меня утешать вас.
- Я хирург. Предпочитаю страдать без свидетелей и с хорошим освещением.
Улыбка у него вышла настоящей, хотя глаза оставались усталыми. Мы не обещали дружбу на всю жизнь. Договорились о ближайшей операции, поставках и дне следующего приезда. Иногда уважение звучит именно так.
Германа я нашла на месте сгоревшей лечебницы. Он стоял среди обвалившихся стен вместе с архитектором и мерил шагами будущий коридор. Правая кисть была без лубка, но он бережно держал ее у груди. На кирпиче мелом обозначили приемный покой и два выхода.
- Билет можно вернуть? - спросила я.
Он не сразу ответил.
- До вечера удержат небольшую часть стоимости.
- Верните оба.
Архитектор понял больше, чем требовалось, свернул чертеж и ушел осматривать фундамент.
- Вы остаетесь? - спросил Герман.
- Я не уезжаю сейчас. Это не то же самое, что обещание никогда не уехать.
- Понимаю.
- И в прежнюю спальню не вернусь.
Он опустил взгляд на мокрые кирпичи.
- Я не предлагал.
- Предложите позже, если не договоримся заранее. Поэтому слушайте условия.
- Слушаю.
- В доме у нас будут отдельные комнаты. Не дальнее крыло для опальной жены и хозяйская спальня, а две комнаты с общей гостиной между ними. Двери закрываются с обеих сторон.
- Хорошо.
- Моя работа не требует вашего разрешения. Ваша - не делает мои возражения приказом остановить каждый цех. Если вижу медицинскую опасность, говорю прямо и представляю данные. Если вы не согласны, привлекаем внешнего специалиста, кроме срочной угрозы людям.
- Тогда решение врача действует сразу.
- В срочном случае - да. И еще: мы не молчим, якобы защищая друг друга. Варвара скрыла расследование, вы скрывали долги и сомнения. Я тоже умею превращать полезность в способ не разговаривать. Больше так не хочу.
- Это условие будет труднее остальных.
- Для обоих.
Он кивнул.
- Как мне вас называть?
- При посторонних пока Варварой Сергеевной. Документы другого имени не знают. Когда мы одни - Александрой.
Герман произнес медленно:
- Александра.
В его голосе не было ошибки и не было попытки стереть Варвару. Новое имя заняло собственное место.
- А брак? - спросил он.
- По закону он существует. По жизни начнем с ужина. Потом еще одного, если не поссоримся до десерта.
- Мы поссоримся раньше супа.
- Тогда придется учиться мириться до десерта.
Он улыбнулся. Потом стал серьезным.
- Я люблю вас.
Я не ожидала, что прямые слова окажутся тише всех наших споров.
- Не потому, что вы спасли завод, - продолжил Герман. - И не вместо Варвары. Я любил ее, плохо с ней жил и буду помнить. Вас люблю за то, как вы работаете, сердитесь, признаете пределы и заставляете меня видеть людей там, где раньше были ведомости. Я ничего не требую в ответ. Просто это тоже нельзя скрывать под видом защиты.
- Я не готова произнести то же самое сегодня.
Его лицо не изменилось.
- Хорошо.
- Но хочу остаться. Узнать вас без приговора, вины и чужой памяти. И хочу, чтобы вы ухаживали. Только без дорогих тканей вместо микроскопов.
Он посмотрел на меня с удивлением.
- Вы все-таки прочитали письмо.
- Три. Этого хватило для полезного предупреждения.
- Что предпочитаете ткани?
- Микроскоп. И хорошую лампу над столом.
- Записал.
- Левой рукой?
- Запомнил.
Герман достал из кармана небольшой ключ на простой стальной цепочке.
- Это не ключ от дома, - сказал он. - От несгораемого шкафа лечебного фонда. Там печать, договоры на землю и банковская книга. По уставу ключ должен быть у председателя совета. Раньше такой шкаф открыл бы только владелец завода.
Я взяла ключ.
- Ульяна знает?
- У нее второй от кассы расходов. Родион получит копию годового отчета. Без двух подписей деньги не выдадут.
- Вы предусмотрели, чтобы я тоже не могла распоряжаться одна.
- Вы просили больницу, которая не зависит от одного человека.
- Быстро учитесь.
- Цена уроков все еще высокая.
На заводской площади ждали результаты технической проверки. Мы пошли туда вместе, но не под руку. Я еще не привыкла к мысли, что могу идти рядом не как обвиняемая жена и не как врач при аварии.
Перед конторой поставили помост. На нем стояли члены комиссии, Ланцев, Павел и представители рабочих артелей. Агата привела Меланию. Девочка несла папину тетрадь в новом полотняном чехле.
Председатель объявил, что движение по мосту запрещено до замены всех ферм из подмененных партий. Годные конструкции предстояло проверить повторно, поврежденный пролет разобрать. Железнодорожное правление лишалось права принимать работы собственной комиссией по этому заказу.
Люди слушали не названия учреждений, а суммы и сроки.
- Семьям погибших при взрыве и цеховых авариях назначаются выплаты из страхового резерва и арестованных счетов подрядчиков, - прочитал Ланцев. - Пострадавшим сохраняется лечение за счет лечебного фонда. Долги по карантинным дням и остановленным сменам будут выплачены частями в течение двух месяцев.
- А если счетов не хватит? - крикнули из толпы.
Герман взял слово.
- Остаток покроет завод из прибыли запущенных цехов. График вывесим у проходной и в школьном флигеле. На каждом листе будут фамилии и даты. Если платеж задержан, Павел Громов заносит это в общий журнал.
Павел поднял левую руку, показывая, где его искать.
- И никаких устных обещаний мастера, - добавил он. - Нет записи - нет обещания.
- Это ты теперь начальник над деньгами? - спросил знакомый литейщик.
- Нет. Я тот, кто надоедает начальникам до записи.
Толпа засмеялась. Напряжение не исчезло, но стало переносимым.
Марья Савельева, та самая женщина с двумя детьми у проходной, поднялась на нижнюю ступень помоста.
- Нашу семью записали пятерых, - сказала она. - А мужу в лавке выдали муку на троих.
Казначей потянулся за объяснением, но Павел уже открыл журнал.
- Пятеро стоят. Номер расписки?
Марья достала смятый листок. Павел сверил цифру и передал Герману.
- Остаток выдадут сегодня, - сказал тот. - Ошибку лавки внесите отдельно.
- Мне к вам каждый раз на площадь ходить? - спросила Марья.
- Нет. Копия списка будет у лечебного фонда и у артельного старосты. Если цифры разные, платит завод, а разбираемся потом.
Марья кивнула без благодарности. Ей возвращали не подарок, а недоданное. Именно так новый порядок и должен был начинаться: с одной семьи, двух мешков и записи, которую нельзя потерять удобным молчанием.
Комиссия разрешила постепенную работу безопасных участков. Каждый месяц внешний инженер проверял ремонт, а врачебный совет получал копии всех актов о травмах. Подмененные балки должны были храниться до суда. Участие Алексея Корженевского в первых незаконных продажах включили в отчет, как и позднейшую схему Фрола и Бестужева.
Герман не снимал отцовскую подпись с публичной описи.
- Имя завода не очищается тем, что мы вырвем страницу, - сказал он. - Оно изменится только работой после нее.
Это не было обещанием, что никто больше не пострадает. Завод оставался заводом: горячим металлом, тяжелыми грузами, человеческими ошибками. Но теперь травму нельзя было спрятать в расходах, а врача - выгнать за неудобную запись.
После объявления Мелания дернула меня за рукав.
- Женские врачебные курсы принимают с какого возраста?
- Сначала нужно закончить гимназию.
- Это я знаю. А потом?
- Потом экзамены. Латынь, естественные науки, математика.
- Математика у меня есть. Латынь найму у Марфы Семеновны.
Герман наклонился к ней.
- Ты решила стать врачом после того, как тебя похитили из-за тетради?
- Нет. После того, как тетя запретила мне таскать воду и дала вести журнал. Врач может командовать взрослыми и писать правду в книгу.
- Неверное представление о профессии, - сказала я. - Большую часть времени взрослые не слушаются, а книги теряют.
- Тогда я буду делать копии.
В этом она была дочерью Кирилла.
Учительница подошла к Агате и напомнила, что занятия в столовой мешают сменам, а школьный флигель останется больницей до постройки нового корпуса. Агата посмотрела на семейный дом за липовой аллеей.
- Перенесем школу к нам, - сказала она. - В бальной зале поместятся два класса, библиотека станет учительской.
Герман поднял брови.
- Мать не разрешит трогать паркет.
- Тогда пусть придет и запретит сорока детям одновременно. Полы переживут.
- А гостиная? - спросила Мелания.
- Младший класс. Ты будешь помогать им с математикой, раз уже готова к курсам.
- Тогда лучше отдать гостиную старшим.
Они начали спорить о партах и чернильницах, будто дом уже наполнился учениками. Агата не спрашивала, можно ли считать это помощью. Просто открывала двери, которые прежде охраняла от меня.
Площадь постепенно пустела. Люди расходились к разрешенным цехам, домой, к спискам выплат. Герман задержался у чертежа новой больницы, приколотого к доске. Я подошла.
- Архитектор отметил хирургический корпус слишком близко к приемному, - сказала я. - Нужен отдельный подъезд для тяжелых больных и переход в стерилизационную.
- Есть другой участок за садом. Но дальше от котельной.
- Покажете?
- Сейчас?
- Пока светло.
Он протянул левую, здоровую руку неуверенно, оставляя мне возможность пройти рядом. Я сама взяла ее.
- Идемте, Герман, - сказала я. - Покажите, где мы построим хирургический корпус.