Глава 20

Целую. Как ненормальная, словно околдованная. Тело уже давно охватило бешеное возбуждение, белье насквозь.

— Пожалуйста, пожалуйста, — снова умоляю, отрываясь от его губ на доли секунды.

Мне так его мало. Он так мне нужен. Именно сейчас, именно в эту секунду. Хотя кому я вру? Он всегда мне нужен. Всегда был нужен. Больше воздуха, больше самой жизни.

Из глаз брызжут слезы. Я, обвивая крепкую шею, льну к Дану, будто это наш последний день на земле. Хотя, возможно, это именно он. Меня ведет, ноги подкашиваются, а сердце, мамочки, оно трепещет, получая желаемое.

Скованность и боль испаряются. Меня больше не трясет от страха и дикой тоски, только от тотального возбуждения. Оно выходит за пределы возможностей.

Я плавлюсь, горю, испепеляюсь и целую. Так, как никогда раньше. Потому что теперь знаю — я готова за него умереть. За нас умереть.

Большинство всегда считало меня легкомысленной девчонкой-хохотушкой. Но это не так, далеко не так. Я сильная, смелая. Я люблю.

Боже! Как я его люблю. Это невозможно описать словами. Это на каких-то первобытных инстинктах.

Поцелуи. Снова и снова. Их так много. Они разные. Легкие, едва ощутимые, глубокие, когда зубы друг о друга стучат, когда языки переплетаются.

В ушах шум, но вокруг тишина. Только рваное дыхание, мое и его.

Данис и сам на грани, на пределе. Я чувствую, что до сих пор себя сдерживает. Его ладони смыкаются на моей талии, сжимают без силы. Будто я сахарная или хрустальная, будто в крошку сотрусь.

Закидываю ногу ему на бедро и радуюсь своему триумфу, его ладонь подхватывает меня под коленом.

Улыбаюсь. Улыбаюсь и снова целую, заглядывая в его глаза, пытаясь разглядеть там прошлую теплоту. И нахожу. Океан тепла и страсти.

Пальцы дрожат, не слушаются, но я продолжаю расстегивать пуговицы на его черной рубашке.

— Тише, — его шепот как удар током, — Катенька.

Я обожаю этот голос. Обожаю, как он произносит мое имя, мягко, чувственно, словно я небожитель, а не просто любимая женщина.

— Я хочу, — выдаю капризно, — хочу!

Он улыбается. Первый раз за все это время широко, без налета холода в глазах.

— Слышишь? — шепчу, прихватывая губами мочку уха. — Дан! — тянусь к ремню на черных брюках, забывая о рубашке. Трогаю его. Касаюсь груди, здорового плеча, шеи и, конечно, вздыбленной плоти.

Он тоже меня хочет. Это не адреналин, не страх, это возбуждение. Это любовь. Я ее ощущаю. Знаю!

Данис подхватывает меня под бедра и усаживает на стол. Ножки мерзко поскрипывают, но разве это сейчас важно?

Расправляюсь с ремнем, пуговицами на рубашке, которая падает на пол, стоит только скользнуть руками по твердым предплечьям.

Запах, предшествующий сексу, дурманит, он гораздо сильнее, чем сам секс. Возбуждение, похоть, ожидание. Прелюдия. Самая настоящая и такая манящая. Облизываю губы кончиком языка, наблюдая за его реакциями, он смотрит как оголодавший зверь, а потом рывком тянет меня на себя.

Ойкаю невпопад, скрещивая лодыжки за его спиной.

Дан стягивает резинку моих штанов вместе с трусами к бедрам, а потом я помогаю нам избавиться от этой ненужной детали гардероба. Завожу руки за свою спину и расстегиваю крючки на бюстгальтере. Когда тонкое белое кружево сползает на живот, смотрю Дану в лицо.

Боже, его глаза! Там такая палитра эмоций. Они черные, но дурманящие. Я пьянею от этого взгляда, плавлюсь, как масло на раскаленной сковородке.

Мягкие губы вбирают в себя сосок. Запрокидываю голову, упираясь ладонями в поверхность стола позади, и прикрываю глаза.

Его язык скользит по напряженным горошинкам сильными, постукивающими движениями. Каждое прикосновение — разряд тока. Яркая вспышка, от которой я дергаюсь, не в силах себя контролировать.

Меня потряхивает. Чувствую, как влага растекается по внутренней стороне бедер, ее слишком много. Я как натянутая тетива лука, вот-вот произойдет выстрел и взорвусь от этих ласк.

— Данис…

Мой шепот срывается с губ, когда Дан касается пальцами между ног. Поглаживает лобок, но не спускается ниже. Дразнит?

Внутри все переворачивается, желание достигает предела. Я не могу больше терпеть. Не хочу. Он должен меня потрогать. Перемещаю руку поверх его ладони, надавливаю, чтобы он скользнул ниже, и все, что получаю, это смешок в губы.

Снова глаза в глаза.

— Выдохни, Катя.

Он так смотрит, мамочки, как он смотрит. Порок в чистом виде. Ходячий секс.

— Я, — выпаливаю, а потом срываюсь на крик. Тихий, жалобный скулеж.

Потому что именно в этот момент его пальцы совершают нечто невообразимое. Вполне обыденно, но в нашей ситуации…

Дан проходится подушечками пальцев по моей влажной промежности. Задевает набухший клитор. Подаюсь вперед, чтобы самой насадиться на его пальцы.

Видимо, мой порыв рушит его последнюю стену.

Дан рычит что-то нечленораздельное и тянет меня на себя. Входит на всю длину. Резко заполняет.

— Да, да, так хорошо, — бормочу, цепляясь за его предплечья, снова скрещивая щиколотки. — Мамочки, божечки…

— Катя!

Его голос звучит где-то далеко-далеко, приходится приложить усилия, чтобы услышать.

— Открой глаза, — дергает чуть резче мое тело, — смотри на меня. Я хочу на тебя смотреть, — его губы запечатлевают пару легких поцелуев на моей скуле, прежде чем я распахиваю веки.

Темные радужки теперь кажутся совершенно черными.

Зарываюсь пальцами в темные волосы. Пробегаю по затылку, чувствуя, как на его шее выступают мурашки.

— Ты же меня любишь? — шепчу в губы. — Любишь?! — откровенно требую ответа.

— Только тебя, — его голос врывается в сознание морозным вихрем. — Всегда.

Сжимаю его член в себе крепче. Охаю от пары медленных толчков и разбиваюсь на осколки.

Тело пленяет выстрел удовольствия. От меня больше ничего не остается. Только оболочка, потому что душа парит где-то высоко-высоко.

Дан совершает еще несколько уже более грубых фрикций и резко отстраняется. В нос ударяет запах спермы. Она пачкает его спущенные брюки и попадает на пол. А я, я ловлю себя на мысли, что хотела бы, чтобы он кончил в меня. Возможно, подобная мера единственное, что вернет нас друг другу…

* * *

Не могу оторвать от нее взгляд. Катя нагибается к полу, чтобы поднять свою одежду, а на ее чуть загорелой коже выступают позвонки. Вроде и не делает ничего провокационного, я бы сказал, наоборот, после всплеска эмоций она выглядит зажатой, только моему организму этого не объяснить. Как оголодавший зверь рассматриваю ее узкую талию, покатые, хрупкие плечи, округлые, аппетитные бедра…

Отворачиваюсь, чувствуя отягощенную боль в паху. Член снова в боевой готовности. Мы застряли здесь вдвоем как минимум на ближайшие десять часов. За окном уже стемнело. Ночи осенью особенно холодные. Выхожу на улицу, оставляя Катю наедине с самой собой. Кажется, нам обоим нужен перерыв, чтобы переварить случившееся.

Перекатываю между пальцами сигарету. Достаю из кармана зажигалку. Тихий щелчок в тишине звучит непростительно громко. Затягиваюсь. Со школы не переносил запах сигарет, а теперь не заметил, как подсел.

Выдыхаю дым и делаю еще одну затяжку. Красный мерцающий кончик зажженной сигареты — единственное, что я вижу в темноте ночи. Вокруг лес и ярко выраженный запах сырой земли, он перебивает вкус никотина, наполняя легкие до отказа.

Позади что-то шебуршит. Поворачиваю голову, прежде чем чувствую робкие Катины прикосновения. Она обвивает меня руками, сцепляя пальцы замком где-то в районе живота.

На деревянном крыльце проступает луч света из-за при открытой двери. Тело обдает теплом.

— Холодно, — шепчет, прикасаясь губами к моей коже между лопаток. Рубашку я так и не надел. В веренице происходящего боль в плече ушла на второй план. Я чувствовал, как оно кровоточило во время секса, но это лишь малая кара за содеянное.

— Нормально, — запрокидываю голову, рассматривая яркие звезды. После дождя небо прояснилось. Прохладный ветер треплет кончик сигареты, вынуждая огонек подрагивать.

— Дашь?

Катины пальцы перемещаются к сигарете.

Наблюдаю за ней не без удивления. При мне она ни разу подобного не выкидывала, зато теперь затягивается как заядлый курильщик и выпускает дым через нос.

— Удивлен? — ее губы складываются в победоносную улыбку, будто она рада, что я чего-то о ней не знаю.

— Удивлен.

— Я вначале тоже удивлялась, — выдыхает струйку дыма и запрокидывает лицо к небу. Долго смотрит в нескончаемые мириады звезд, а потом усмехается. Мягко, еле слышно. — Многому. Твоему исчезновению, своей боли. Никак не могла понять, почему она не уходит. Когда похитили, тоже удивилась. И когда ты убивал тех людей. — Замолкает и стряхивает пепел. — Не жизнь, а сплошные новые открытия, — стебется.

— То, что произошло… — сглатываю, пытаясь поймать Катин взгляд, но она не позволяет. Смотрит в сторону, даже встает полубоком, опершись бедром на своеобразные деревянные перила.

— Ты сказал, что меня любишь, но это был адреналин. Верно?

Нет. Конечно же нет. Какой, на хрен, адреналин? Я рядом с тобой себя забываю. Вся моя жизнь снова переворачивается с ног на голову и летит к чертям. Я сделал выбор, когда отец поставил условие с женитьбой. Вычеркнул тебя. Но это все на словах. В голове и сердце — там до сих пор только ты. Одна ты.

Кате я, естественно, озвучиваю другое. Именно потому, что сделал выбор.

— Верно, — киваю, замечая, как вздрогнули ее плечи.

— Мог бы не спасать.

— Не мог, и ты это знаешь, — подхожу к ней вплотную. — Друзья навек, помнишь?

— Глупая детская клятва, которая ничего не стоит, — выдает с агрессией. Ее так много, что Катя захлебывается. Делает еще одну затяжку и остервенело бросает окурок на землю. — Мелочь, о которой я забыла, а теперь вот ты напомнил.

— Завтра утром ты будешь дома. Это позволит тебе забыть снова. Вернуться в прежнюю среду и никогда больше не вспоминать. Ни меня, ни все, что здесь произошло.

— Трус, — Катя качает головой. — Ты просто трус. Кажется, я тебе об этом уже говорила.

У нее опять урчит в животе. Она ведь так и не поела ничего.

— Когда ты последний раз ела?

— Не помню, эти мудаки давали какую-то сопливую кашу и воду. Пить хочется… Горячий зеленый чай с мятой.

Наблюдаю за тем, как ее губы расплываются в улыбке, а ресницы, трепеща, опускаются вниз.

— Я же просил принести тебе еды.

— Есть в доме врага? Это полный отстой, можно поплатиться жизнью. Тебе ли не знать.

— Я тебе не враг.

— Кто знает, Данис Германович Кайсаров.

— Кать…

— Не надо, Дан, давай просто закончим этот день. Я хочу спать. И кстати, кончить мог бы и позже.

Дверь хлопает, но я почему-то ржу. Хмыкнув, достаю еще одну сигарету. Прикуриваю.

Если бы она знала, сколько у меня не было секса, явно бы удивилась. Вопрос, вообще, как я так долго продержался, когда ее голой сегодня увидел…

Вероятно, многие сочтут, что я ношу белое пальто, но я вижу это иначе. В вопросах секса и как таковой измены я придерживаюсь лишь одного — собственного самоуважения. Размениваться на каких-то шлюх не в моих правилах. Что касается Лии, там все куда сложнее, чем может показаться на первый взгляд.

Когда возвращаюсь в дом, Катя уже спит. Свернулась калачиком, поджав ноги и засунув руку под подушку. Залипаю на этой картинке минут пять и только потом гашу свет.

Абсолютная темнота обнажает слух. Я слышу ее дыхание и то, как скрипят половицы. Проминаю матрас, упираясь в него коленом, и ложусь рядом.

Только теперь понимаю, что она не спит, а притворяется.

Мы минуту делаем вид, что верим друг другу, а потом срываемся.

Катюша перекатывается на спину, а я завожу руки за голову.

— Это все? Мы больше не увидимся?

Ее голос резонирует в моем сознании. Я уже слышал этот вопрос перед своей свадьбой, только тогда она говорила это в слезах. Сейчас я отчетливо слышу металл с привкусом отчаяния.

— Так будет лучше.

— Для кого? Мне не лучше от того, что происходит. Мне плохо без тебя. Я так до сих пор и не поняла, как это — жить без тебя. Пью, тусуюсь, курю вот…

— Это пройдет, — стискиваю пальцы в кулаки. Внутри саднит от той боли, которая передается мне лишь от ее слов. Что там внутри, в душе у нее, даже представить страшно. И я не хочу. Эгоистично не хочу этого знать!

— Может быть, ты скажешь срок? Когда же это пройдет, Дан? Чем она лучше? Твоя жена. Или вопрос нужно ставить иначе? Чем он тебе угрожал? Твой отец.

Возможно, если я скажу ей сейчас правду, ей станет легче и она престанет себя саморазрушать? Непонимание — самое жестокое, что могут подкинуть нам любимые люди. Я сделал именно так. Издевательски. И я раскаиваюсь, просто тогда мне казалось, что так будет правильно. Я хотел, чтобы она убедилось в том, кто я на самом деле. Поняла, что ее отец отчасти был прав.

— Я помню, как он тебя ударил…

Внутри все холодеет моментально. Я тоже отчетливо помню тот вечер, когда она стала свидетельницей нашей встречи с папашей. Накануне Нового года. Рубеж одиннадцатого класса. Я понятия не имел, что этот старый черт вернется в город. Катя была у меня в гостях, я спустился на кухню за соком и столкнулся с ним. Мы повздорили, он орал, чтобы я не связывался с ментовской дочкой.

Короче, слово за слово. Удар.

Катя к тому времени вышла из комнаты и замерла на лестнице.

Она все слышала и видела.

Дать сдачи в тот момент я не мог. Его церберы были неподалеку, и наличие постороннего человека в доме их бы не остановило, как и моего папашу. Я не раз получал за свой так называемый длинный язык, по его словам, и никогда не выходил из этих битв победителем.

Когда тебя пинают сразу трое профессиональных наемников, навыки карате уже не особо пригождаются.

— Ты пытался меня убедить, что это был один-единственный раз, но мы оба знаем, что это не так.

— Мы собирались с тобой улетать, — начинаю после заминки.

— В Париж, — ее губы трогает улыбка, я не вижу, но чувствую.

— Да. Зимняя Франция как презент за закрытую автоматом сессию, — произношу это вслух, будто о какой-то другой жизни говорю. — Он сказал, что если мы полетим туда вдвоем, то живыми не вернемся.

— Мы могли бы не лететь, сказать моему отцу, он бы помог. Ты же знаешь, что помог бы! — она переходит на шепот, но будто кричит.

— Он бы сделал это в любой другой подходящий момент, когда мы были бы вдвоем.

— За что? Я не понимаю.

— За то, что мы есть и мы были счастливы.

— Почему ты не сказал? Не объяснил? Мы могли бы встречаться тайком. Мы бы что-нибудь придумали.

— Именно поэтому и не сказал. Мы не могли ничего сделать. Тогда не могли.

— А сейчас?

— А сейчас спи, — отрезаю холодно, поворачиваясь к ней спиной.

Все снова выходит из-под контроля…