Глава 31

Давид вошёл первым, коротким движением бросил ключи на тумбочку у входа — металл глухо звякнул, как точка в конце длинного, изматывающего дня. Он не оглядывался сразу, говорил спокойно, ровно, так, будто заранее всё решил и не собирался обсуждать.

— Теперь ты будешь жить здесь. Тебе выделят отдельную комнату. Личное пространство — неприкосновенно. Никто не войдёт без твоего разрешения.

Ванесса стояла в прихожей, не разуваясь, словно боялась сделать лишний шаг и разрушить эту странную, хрупкую реальность. Она медленно оглядывалась — высокий потолок, приглушённый свет, тёплое дерево, стекло, металл. Всё слишком… целое. Слишком безопасное. После воды, холода, темноты и страха это било по нервам сильнее, чем крики.

— Я… — начала она и замолчала, потому что не знала, что именно хочет спросить. «Где я?» «Зачем?» «Надолго?» Или просто: «Это правда?»

Давид уже шёл на кухню, уверенно, по-хозяйски, будто этот дом был продолжением его самого. Он достал бутылку виски, поставил на стол, взял тяжёлый пузатый бокал, налил щедро. Янтарная жидкость лениво плеснулась о стекло.

— Тебе нужно расслабиться, — сказал он, не оборачиваясь. — Хотя твоё чёртово позднее зажигание, — уголок его губ дёрнулся, — подозреваю, не раз спасало тебе жизнь.

Он повернулся и протянул ей бокал.

— Пей.

Приказ был коротким, но в голосе не было грубости — скорее настойчивость человека, который привык брать ответственность и нести её до конца.

Ванесса подняла на него взгляд. Глаза были пустоватыми, уставшими, слишком взрослыми для того, что ей пришлось пережить. И в этот момент Давида будто ударили изнутри — грудную клетку сжало так, словно сердце пыталось вырваться, сломать рёбра. Он видел перед собой не дерзкую, злую, упрямую девушку, не ту, что смотрела с вызовом и била лбом в нос. Перед ним стояла сломанная. Подавленная. Держалась на чистой воле, как на тонкой проволоке.

— Я не… — она сглотнула, пальцы дрогнули, когда она взяла бокал. — Я редко пью.

— Я заметил, — тихо ответил он. — И именно поэтому говорю — пей.

Она сделала маленький глоток, закашлялась, поморщилась, но не выпустила бокал. Щёки чуть порозовели, дыхание сбилось.

Давид выругался себе под нос, шагнул ближе и легко, почти бережно подхватил её за талию, приподнимая и усаживая на высокий барный стул. Движение было уверенным, не грубым.

— Эй! — Ванесса ойкнула от неожиданности, машинально вцепившись пальцами в край столешницы. — Я вообще-то сама могу…

— Знаю, — перебил он спокойно, уже отступая на шаг. — Но сейчас — не нужно.

Он встал напротив, опёрся ладонями о стол, внимательно, без спешки разглядывая её лицо, мокрые пряди волос, синяки, которые ни одежда, ни свет не могли скрыть. Взгляд его был тяжёлым, сосредоточенным, лишённым привычной насмешки.

— Ты в безопасности, Ванесса, — сказал он наконец, чётко, почти жёстко. — Здесь. Сейчас. Со мной.

Она молчала, сжимая бокал обеими руками, как якорь. И впервые за долгое время внутри неё что-то дрогнуло — не страх, не злость, а усталое, опасное желание… перестать держаться.

Давид стоял напротив, опершись ладонями о край столешницы, и смотрел на неё не мигая, так, будто пытался разглядеть не лицо — трещины под кожей.

— Что между тобой и Каином? — повторил он тише, медленнее, уже без нажима, но с той самой опасной сосредоточенностью, от которой у людей обычно подкашиваются колени.

Ванесса не ответила сразу. Она резко, почти зло допила виски, словно это было лекарство, а не алкоголь. Стекло коротко стукнуло о стойку. Давид молча подлил ещё — немного, ровно столько, чтобы не опьянеть, а отпустить зажим. Он видел, как её плечи чуть опустились, как дыхание стало глубже, но дрожь не ушла, осталась — мелкая, упрямая, как отголосок холода, который въелся в кости.

— Мы… — она замолчала, провела ладонью по лицу, будто собирая себя по кускам. — Мы были друзьями. С детства. С самого раннего.

Слова выходили неровно, но она уже не останавливалась. Она рассказала, как они росли бок о бок, как Каин был рядом всегда — во дворе, в школе, в самых паршивых моментах. Как он вытаскивал её из дома, когда отец напивался и начинал ломать всё вокруг, как закрывал собой, как говорил: «Потерпи, я с тобой». Она говорила, и сама не понимала, почему голос звучит так пусто, будто эта история не про неё, а про кого-то другого.

— Я ему верила, — выдохнула она. — Всегда. Без оглядки. Когда он предложил встречаться… я правда думала, что это любовь. Что мы вместе, по-настоящему.

Давид медленно сжал челюсть. Он не перебил. Ни разу.

Она рассказала про «Формулу», про подставу, про сломанный контракт и внезапное обещание, что всё ещё может сложиться. Про «лейбл», про будущую музыку, про сладкие слова, которыми её кормили, пока под ногами рассыпалась почва. И как однажды Каин сказал, что есть люди, которые «помогут», что нужно просто поехать, поговорить.

Её пальцы вцепились в край бокала так, что побелели костяшки.

— А потом… — она запнулась, сглотнула. — Потом он просто… смотрел.

Она не стала вдаваться в подробности. Не нужно было. Всё и так повисло в воздухе — тяжёлое, липкое, мерзкое.

— Он позволил им сделать со мной это... Меня опоили чем-то, били…я не знаю, что случилось, потому что отключилась…но может оно и к лучшему, — сказала она глухо. — А потом он вывез меня за город. Я думаю… — она усмехнулась без тени веселья, — думаю, ему было всё равно, выживу я или нет. Ему просто было скучно. Он мне сам так сказал.

В кухне стало слишком тихо. Даже холодильник будто замер.

Давид медленно выпрямился. Внутри что-то щёлкнуло — холодно, точно, без лишних эмоций, но с окончательностью приговора. Он посмотрел на Ванессу сверху вниз.

— Он заплатит за это, — сказал он негромко. Не как обещание. Как констатацию факта.