Глава 3. Цунами из тестостерона

Лада — АХАХАХА! — раздается хохот моей лучшей подруги на все кафе. — Ты правда прям так вот… с двумя? Ладка, ну даешь! Мы с лучшей подругой Глашей сидим в моей пекарне, пьем утренний кофе. Клиентов пока немного, можно поболтать. Тем более что меня распирает от противоречивых эмоций. — Заткнись, Зефиркина, мне и так паршиво! — стараюсь спрятаться за большой кружкой капучино. Мне кажется, что все смотрят. И вот-вот начнут тыкать пальцами. Это та пышка, которая переспала с двумя мужиками! Одновременно! Щеки мгновенно заливает краской, когда я вспоминаю вчерашний вечер. *** — Аха! МММ! — не могу сопротивляться этому цунами из тестостерона на моей кухне. Я полуголая, и мою грудь сейчас сжимают горячие ладони высокого, накачанного и ну очень возбужденного пожарника. А я умом-то понимаю, что надо их прогнать и вообще написать жалобу, но есть одно жирное НО. Мне нравится. Ох, как мне нравятся их касания! И напор… животный, поистине мужской. Ну, правда! Любая девушка растечется лужицей, когда на нее будут с таким голодом смотреть два Аполлона. — Какая ты мягкая, — рычит Ник, сжимая мою грудь в огромных ручищах, — полная… тяжелая… сука, я поплыл, как тебя увидел. Тянусь руками и вместо того, чтобы оттолкнуть, стягиваю с него термолонгслив, обнажая сильный татуированный торс. Где-то на задворках сознания воет здравый смысл. Но стоит мне положить руки на эти невероятные тугие мышцы, как в голове становится пусто. — Ммм, — стону, пока Ник накрывает мой рот своим поцелуем. Целует жадно, глубоко, словно хочет выпить меня всю до дна. Платон все это время стоит, опершись на кухонную тумбу, сложив руки на груди, и ухмыляется. Его тяжелый взгляд обжигает не хуже того огня, что он только что тушил в моей спальне. Только этот пожар тушить никто не собирается. Наоборот. Кажется, они оба намерены подбросить в него дров. — Ник, не жадничай, — подает голос Платон, и его баритон заставляет мои внутренности вибрировать. — Дай и мне кусочек этой булочки. Ник нехотя отрывается от моих губ, оставляя кожу пылающей, и одним резким движением сдергивает с меня джинсы вместе с бельем. Я ахаю, пытаясь инстинктивно прикрыться, но его огромные, мозолистые и неимоверно горячие руки перехватывают мои запястья, разводя их в стороны. — Не прячься, — шепчет он, и в его серых глазах я вижу такое восхищение, какого не видела у Славика за все четыре года. — Ты идеальная. Каждый изгиб… я хочу всё. Ник опускается на колени. Я сижу на столе, и этот контраст — прохладное дерево под ягодицами и жаркое дыхание мужчины между моих бедер — сводит с ума. Ник не спрашивает разрешения. Он просто берет то, что хочет. Его губы касаются моего самого сокровенного места. Уверенно, властно, жадно. Я вскрикиваю, закидывая голову назад. Пальцами впиваюсь в край стола до побелевших костяшек. — Ох… боже… Ник! ААА! — мой голос срывается на хрип. Но в этот момент Платон подходит ближе. Берет мое лицо в свои ладони, заставляя смотреть ему в глаза. — Смотри на меня, булочка, — шепчет. — Не закрывай глаза. Ты сейчас с нами. И я смотрю. В его зеленые глаза, в которых плещется такое желание, что у меня перехватывает дыхание. А потом… я теряю счет времени. Дальше — сплошное безумие. Сильные руки подхватывают меня со стола. Запах дыма и мужского парфюма, смешанный с чем-то первобытным, от чего кружится голова. Мы перемещаемся в гостиную. Мимо обгоревших штор, мимо комода, который они только что спасли от огня. Я чувствую себя пушинкой в чьих-то руках — несмотря на все мои «лишние» килограммы. Мягкий диван принимает мое тело. Сверху наваливается тяжесть горячих мужских тел. Чьи-то губы на шее, на ключицах, на груди. Чьи-то пальцы скользят по животу, по бедрам, заставляя кожу гореть. Я не знаю, где чьи руки. Они всюду. И это сводит с ума. Платон целует меня — медленно, глубоко, изучающе. Его язык сплетается с моим, и я забываю, как дышать. А Ник в это время покрывает поцелуями мою шею, спускаясь ниже, к груди, к животу… — Какая ты… — слышу чей-то хриплый шепот, — настоящая… И в этот момент я впервые в жизни не стесняюсь себя. Не думаю о лишних килограммах, о растяжках, о том, что во мне не так. Я просто чувствую. Их губы. Их руки. Их восхищение. Мир сужается до двух пар глаз — серых и зеленых, — которые смотрят на меня так, будто я самый желанный трофей на свете. — Ты наша, — рычит кто-то из них мне в губы. И я таю. Последнее, что я помню перед тем, как сознание отключается — это как Платон укрывает меня пледом, и чья-то большая ладонь бережно гладит меня по волосам. — Спи, булочка. Я проваливаюсь в глубокую беспробудную тьму, и в этой тьме мне впервые за долгое время не страшно. *** — Алё! Лада! Ты опять там в свои эротические фантазии улетела? — Глаша машет рукой перед моим носом. — Ну так что дальше-то было? Ты их хоть накормила потом? Или они тебя вместо ужина употребили? Я судорожно вдыхаю аромат кофе, который теперь кажется мне слишком пресным. — Они ушли ночью, Глаш. До того, как я проснулась. Оставили только записку на кухонном столе. И акт о пожаре. — И что в записке? — подруга подается вперед, едва не опрокидывая чашку. Смотрю на нее и чувствую, как щеки заливаются краской. — «Булочка, огонь потушен, но мы вернемся за добавкой». Глаша тихо свистит и откидывается на спинку стула. — Ладка… ты влипла. Я молчу. Потому что она права. И самое страшное — мне почему-то этого очень хочется.