Глава 20. Фотосессия

Два дня я просто мучилась, ужасно страдала. Пыталась отвлечься, но ничего не помогало. Все мои мысли были о Глебе и его предложении. Не скажу, что обезумела от счастья и слепо верила, что это прекрасное начало карьеры. Для модели с опытом — возможно. Но для такой очень начинающей, как я, это, скорее всего, будет началом конца.

Я ведь не смогу опубликовать эти фото в портфолио. Мне хотелось для начала получить какое-нибудь предложение от бренда одежды, поработать в коммерческих съемках. Бартон — это имя и синоним запретной красоты. Как ни крути, а иметь первую сессию ню — это так себе толчок. Особенно учитывая, как меня обещал снимать Глеб.

Я трезво оценивала все, что даст и заберет у меня этот опыт. Но и отказать или игнорировать просто не могла. Это будет только для нас. Глеб ведь не выложит в сеть кадры против моей воли. Я ему верила.

— Да, согласна, — выпалила я в трубку утром, едва продрала глаза.

Кажется, даже во сне меня мучило ожидание и предвкушение.

— Серьезно? Черт, малыш, как же ты меня радуешь с самого утра. Давай через пару часов… Нет, не успею. Через три. Я перезвоню и скоординирую, ладно?

— Что? — я рассмеялась. — Три часа? Ты с ума сошел. Как можно организовать съемки за такое время? Или мы опять будем где-то в чужой квартире?

— Нет. В студии. Все решу. Одевайся, я пришлю за тобой машину.

Я закусила губу, стараясь не заводиться от его кратких приказов. Кажется, мне никогда не надоест подчиняться этому мужчине.

Помня все, что видела на съемках Бартона, я не стала краситься, только быстро приняла душ, помыла и высушила волосы, оделась, даже быстро перекусила. Не прошло и часа, а я уже сидела на заднем сидении просторного авто s-класса. Молчаливый водитель аккуратно вел машину, каким-то чудом избегая пробки. Я улыбалась. На душе было так тепло и щекотливо от волнения и радости.

Мы приехали туда, где все началось. Помещение бывшего завода с десятком корпусов и темными коридорами. Я не успела испугаться, что опять потеряюсь, потому что Глеб встретил на парковке. Он вежливо кивнул водителю, благодаря за доставку, и повел меня внутрь.

Я не видела ничего и никого. Только смотрела иногда на Глеба, который вел меня… Я понятия не имела, куда. Главное, что он!

Москвин привел меня даже не в студию, просто в обшарпанный зал-склад. Вдоль стен стояли какие-то коробки, пахло затхлостью, ремонта не было совсем. О грядущей сессии напоминали только три фонаря, которые, впрочем, просто стояли в углу. Он даже свет не настроил. Что это значит?

Наверно, мой взгляд был более чем красноречив, потому что Глеб сразу сказал:

— Непривычно, да?

— Пожалуй. Что ты собираешься снимать в такой обстановке?

— Самое прекрасное существо на планете, — ответил он, не задумываясь. — Тебя.

— Но…

— Тебе не нужна шикарная оправа, Лесь. Ты украшаешь собой даже такой неприглядный клочок нашего паршивого мира.

Я сглотнула, как всегда теряясь от таких комплиментов Глеба.

— Но…

— Тихо. — Он положил палец на мои губы, запрещая говорить. — Просто доверься мне. Ладно?

Я кивнула.

Глеб отошел, чтобы вытащить в центр зала одну из коробок, бросил на нее клетчатый плед и усадил меня. Я тут же по привычке приняла позу, но Глеб замотал головой.

— Нет-нет, не позируй, малыш. Просто посиди. Это пробники. Расслабься. Мы еще не начали. Ждем доставку.

Я выдохнула и позволила себе более свободную позу. Спросила:

— Доставку? Какую?

— Увидишь, — усмехнулся Москвин, прицеливаясь на меня объективом своей Лейки. — Распусти волосы, пожалуйста.

Я послушно сняла с волос заколку, реагируя даже на эту просьбу. Вроде бы ничего особенного, но мне нравилось радовать его, подчиняться ему даже в мелочах.

Сладкая музыка щелчков объектива моментально опьянила меня. Пусть это были просто пробники, но мне нравилось сниматься даже так. Глеб расставил фонари, но включил только один, попросил смотреть на свет, потом против, повернуться, замереть, снять свитер.

Я осталась в одной маечке на бретельках, которую носила обычно вместо лифчика.

Москвин подошел и потер мои соски прямо через тонкий хлопок. Я застонала и прикусила губу. Глеб нажал на нее большим пальцем, освобождая от моих зубов, склонился и сам стал покусывать, заставляя меня стонать громче ему в губы, ерзать и гореть нетерпением.

— Тшшш, малыш, — зашептал Москвин, прекращая терзать мою губу. — Не спеши. У нас весь день впереди. Столько всего. Для тебя… Для нас.

Я схватила его за шею, не желая отпускать, сама стала целовать. Глеб посмеивался, наслаждаясь моим нетерпением, но не сопротивлялся. Мне самой пришлось отпрянуть, потому что в дверь постучали.

— Доставка. Сюда матрас? — гаркнул кто-то.

Я вздрогнула. Москвин немедленно укутал меня в плед, мотнул головой в сторону коробок, веля мне отойти.

Спустя пару минут в центре зала стоял матрас, накрытый еще одним пледом.

— Ты заказал матрас с доставкой для сессии? Специально? — спросила я, едва снова обрела дар речи.

— Да, — подтвердил Глеб. — Изначально я хотел уложить тебя на кровать с балдахином, в шелка и золото, но едва ты позвонила, то понял, что не хочу терять время на приготовления и всю эту мишуру. Они будут только отвлекать. Только ты важна, Лесь.

Он смотрел на меня долго. А я не могла понять, как отношусь к этой идее. С одной стороны было немного обидно и даже унизительно чувствовать себя достойной одного лишь матраса, но с другой… Только я знала Глеба, из его уст это звучало как шикарный комплимент. Наверно.

— Скажи что-нибудь, — попросил Москвин.

Я моргнула и вдруг увидела совсем другого мужчину. Не самоуверенного, бессовестного демона, а художника, который вывернул душу наизнанку и ждет от своей музы вердикта. Я могла казнить его или помиловать. Он весь был передо мной сейчас. Напряженный, сомневающийся, нетерпеливый, эмоционально обнаженный.

— Давай. Сделай это, — сказала я тихо. — Я готова.

Уголок его рта дернулся, обозначая мимолетный триумф. Глеб подошел ко мне, повел за руку к матрасу и оставил там.

Он не просил сесть или лечь, раздеться или что-то расстегнуть хотя бы. Просто отошел на несколько шагов и снова поднял камеру.

Он снимал все:

мою нерешительность, пока я топталась у матраса, мои угловатые позы, пока я присаживалась и пыталась поворачиваться для лучшего ракурса, мою улыбку, когда я смотрела, как Глеб снова и снова ловит кадры, меняя позицию, мое прозрение, когда я поняла, что всегда красива для него.

Дальше я смутно помнила, что было. В какой-то момент мне стало тепло, а потом невыносимо горячо. Глеб точно уловил момент и попросил расстегнуть джинсы.

Он подошел и погладил меня между ног, усугубляя возбуждение. Кажется, еще немного, и я бы кончила. Все, что мы делали, было адски сексуально.

Было много фото с расстёгнутыми джинсами и со спущенными бретельками маечки. Глеб все время теперь подходил, чтобы целовать мои губы, мои соски, мой живот. Когда я забывала о камере и фото, собиралась просто снять джинсы и заняться с ним любовью, он отходил и снимал меня снова. Я хныкала, просила его вернуться, сжимала свою грудь и ерзала, потирая бедра друг о друга.

Но Москвин не возвращался. Он лишь требовал больше.

— Еще, малыш. Сдави соски сильнее, я бы сделал именно так.

— Сделай, — почти плакала я, ненавидя сейчас его проклятую камеру и расстояние между нами.

— Позже. Руки наверх, Лесь. Не трогай себя сейчас. Да, вот так лежи, маленькая.

Я вытянулась на матрасе, как он просил, подняла руки. Глеб уперся коленом в матрас, навис надо мной, снимая сверху. Я то прикрывала глаза, то смотрела прямо в камеру, соблазняя его.

Его терпение лопнуло.

Москвин буквально разодрал на мне майку, избавил от джинсов и трусиков, накрыл своим телом.

Наконец, я снова почувствовала его губы на своих, на шее и на груди, язык, что очертил пупок и провел влажную дорожку до лобка.

Я вскрикнула и кончила, едва он лизнул клитор.

— Твою мать, Лесь, — это же невозможно, — рычал Глеб мне в губы, снова целуя.

Его палец поглаживал меня, позволяя кончать сильнее и дольше, пока Москвин шептал.

— Я же не могу удержаться, маленькая. Ты такая горячая. Волшебная. Превращаешься в бестию… И у меня крышу сносит… Напрочь.

Пока он говорил это, я спешно расстёгивала его брюки, желая скорее ощутить внутри моего демона.

Да, матрас был очень правильным решением.

Глеб проникал в меня медленно, но двигался быстро. Он согнул мои ноги в коленях и прижал их к груди. Я принимала его так глубоко. Каждый толчок заставлял вскрикивать и зажмуриваться. Искры летели из глаз.

Глеб резко вышел и перевернул меня на живот, приподнял мои бедра, снова вошел и стал трахать сзади. Оргазм накрыл меня так неожиданно. Я вроде бы ждала его, но все равно не ожидала, что это будет так скоро и резко.

Я упала на матрас, вытягиваясь, чувствуя, как Глеб накрывает меня своим телом, как одеялом. Он не остановился, только стал двигаться во мне медленнее. Давал отдохнуть, перевести дух.

Я захныкала, когда он сел на пятки и потянул меня назад, заставляя двигать попкой, чтобы самой насаживаться на его член.

— Ты сама виновата, малышка, — мягко укорил меня Москвин. — Эти два дня нам нужно было трахаться без остановки, тогда сейчас была бы нормальная сессия.

Он в очередной раз был прав, чёрт подери, но я не собиралась это признавать. Мы все успеем. Потом. Сейчас — только мы.

Кажется, Глеб показал мне все, что знал о сексе. Ему все время было мало. Я кончала снова и снова, а он как будто питался моими оргазмами и никак не мог насытиться.

В какой-то момент я махнула руками и услышала, как что-то упало. Камера?

— Черт с ней, — тут же сказал Глеб и закрыл мой рот поцелуем, заставляя забыть обо всем.

Моей последней мыслью было, что в тот самый следующий раз нужно поставить камеру на автомат, пусть снимает нас. Наверно, на зеркальной лейке нет такого режима.

Все, больше я не могла мыслить, только чувствовала, тонула в блаженстве, умирала и возрождалась.

Глеб был прав. Больше не было обшарпанного подобия студии, не было матраса, не было прохладного воздуха и не самого приятного запаха. Только мы. Я ощущала только парение, вдыхала запах возбуждения Глеба, слизывала пот с его кожи, целовала и подавалась навстречу, учась угадывать его желания.

В какой-то момент стало почти больно, неудержимо хорошо. Кажется, я кончала в сотый раз, и этот оргазм был долгим, бесконечным, невыносимым.

— Люблю тебя. Я люблю тебя, — шептала я, не в силах держать язык за зубами.

От переизбытка чувств у меня даже слезы навернулись. Я просто расплакалась, сжимая Глеба крепко, ощущая, как его тело содрогается в моих руках, и он кончает.

Я погружалась в этот транс мягко, волшебно. Глеб идеально свел меня с ума. А вот обратно в реальность возвращаться было жутко. Сначала мне стало холодно. Потом я открыла глаза и увидела потрескавшиеся белила на потолке. Уже после этого поняла, что натворила.

Я призналась ему в любви. И судя по тому, как сейчас смотрел на меня Глеб, он все слышал и не собирался делать вид, что нет.

Волна липкой дрожи пробежала по телу. Я мягко, но умеренно отстранилась, и Москвин даже отпустил меня.

— Лесь, малышка, — позвал он, выглядя теперь каким-то ошарашенным, почти невменяемым.

Этим стоило воспользоваться.

Я молниеносно вскочила, натянула джинсы и свитер, схватила куртку и кроссовки, рюкзак в руки.

— Мне пора бежать. Пока, — бросила я и со всех ног помчалась прочь.

Слезы, что перестали совсем недавно, снова навернулись на глаза. Я злилась. Очень. На него. За то, что он сделал со мной. На себя. За то, что позволила. На себя больше. Или на него? Не знаю.

Но и знать ничего не хотела.

— Лесь… — крикнул Глеб мне вдогонку.

Я обернулась. Он стоял в дверях почти голый, выругался и скрылся в комнате. Слава богу. Может быть, в этот раз я не заблужусь и успею удрать. Метро тут рядом. Так и вышло.

Я обулась уже на улице.

Не знаю, преследовал ли меня Глеб, но я его больше не видела и не слышала. Сердце стучало под горлом, в висках, в животе, в пятках. Кажется, у меня была паническая атака или просто припадок. Не знаю, сколько кругов я каталась по кольцевой, прижавшись лбом к стеклу вагона. Смутно помню, как вышла из метро, дошла до вокзала и села в электричку.

Единственное, что я хотела сейчас, не слышать Глеба, не видеть его. На моем мобильном, конечно, было несколько звонков от него. Я заблокировала номер.

Не знаю, зачем и почему. Всегда можно отменить, позвонить самой, прекратить быть истеричкой, поговорить по-взрослому. Но сейчас моя психика просто была смята, как лист бумаги в кулаке.

Моих моральных и физических сил хватило, только чтобы войти в квартиру, раздеться и рухнуть в постель. Я отключилась моментально. Словно младенец, который слишком много увидел нового впервые и теперь должен долго и крепко спать, чтобы впечатления улеглись, впитались в мозг и душу.

Но и этого не получилось. Рано утром меня разбудил звонок мамы.