2. Рыжик

Моя жизнь никогда не была усыпана розами — я родилась не в сияющих верхах и даже не в почтенных средних слоях. Я принадлежала к самому низу, к его грязной, неприглядной изнанке. Но я не жаловалась. Пока отец был жив, наш маленький ветхий дом на отшибе дышал теплом и смехом. Среди всех невзгод наша семья была тем надёжным оплотом, где царили любовь и взаимопонимание.

Все рухнуло, когда тяжелая болезнь, та самая, что выкашивает целые деревни, безжалостно забрала отца. Мне было тринадцать, и мир в одночасье лишился красок и устойчивости. Вся тяжесть бытия грузным камнем легла на плечи матери. Я видела, как она сгибалась под этим весом, но не ломалась. Она пропадала на работе с рассвета до глубокой ночи, ее руки, некогда такие нежные, покрылись грубыми мозолями и трещинами, а в глазах поселилась вечная усталость. Мы с Киром продолжали ходить в школу — мама гнала нас учиться, видя в этом наш единственный шанс на хорошее будущее.

В пятнадцать я поняла, что больше не могу быть обузой. Я бросила школу и пошла работать. Мама одна не могла тянуть и нас, и неподъемные, словно свинец, налоги, которые империя возлагала на плечи бедняков. Брат, с его добрым и отважным сердцем, тоже рвался помочь, но его не брали никуда — слишком молод. Я настояла, чтобы он оставался в школе, прикрываясь прагматичным аргументом: «Закончишь — найдешь работу получше моей». Внутри же просто хотела уберечь его, дать ему то немногое детство, что у нас еще оставалось.

Мои руки быстро познали цену медяков. Я мыла полы в лавках, оттирая застарелую грязь, часами сидела с чужими капризными детьми, а по вечерам подменяла маму в душной, прокуренной таверне «У старого ворона», где от посетителей пахло дешевым пойлом и тоской. Я хваталась за любую работу, любой грош, особенно после того, как страшный недуг, точь-в-точь отцовский, сковал и Кира. Его юное тело отчаянно боролось с болезнью, и я из последних сил верила, что он победит. Эта вера грела меня холодными, голодными ночами.

И да, пусть это прозвучит эгоистично, но я мечтала не только о его выздоровлении. Я мечтала о том дне, когда мне станет хоть чуточку легче. Когда я не буду валиться с ног от усталости, когда не придется считать каждый медяк, откладывая на очередное дорогое, но бесполезное снадобье для брата. Я мечтала просто выспаться.

И поэтому, подавив ком отчаяния в горле, я гордо выпрямила спину и пошла за этим грубым мужланом, для которого мы все были лишь живым скотом. Ему было совершенно плевать, кого бросать в мясорубку — меня, худощавую и мелкую девчонку, или больного, едва живого парнишку. Лишь бы цифры в отчете сошлись.

Но никакая гордость не могла заглушить то, что резало мое сердце без ножа, тихо и беспощадно. Ужасающий, пронзительный крик мамы... Не плач, а именно крик — полный такого отчаяния и боли, от которого ныла душа. Я обернулась в последний раз и увидела, как она, обезумев от горя, прижимала к себе Кира, а ее слезы падали на его всклокоченные волосы. Эта прощальная картина — мать, теряющая своего ребенка, и брат, смотревший на меня пустыми глазами стыда и бессилия, — стало последним, что я увидела, переступая порог нашего старого, покосившегося дома. Дома, который был уже не крепостью, а лишь хрупкой скорлупой, не сумевшей нас защитить.

На улице стоял зловещий, густой туман. Та самая ядовитая пелена, что появилась именно тогда, когда из самых темных глубин выползли Они. Он стелился по земле молочно-белым, мертвенным облаком, скрывая очертания знакомых улиц, превращая мир в призрачный кошмар. Он въелся в стены, отравлял колодцы и медленно подтачивал жизнь. Никто из наших точно не знал, откуда Они пришли, но Они принесли с собой лишь боль, голод и болезни.

Сначала, помнится, власти говорили, что все под контролем. Но ложь быстро выцвела. Вот уже семь лет ведется эта ужасная, изматывающая война, в которой мы лишь пушечное мясо. Особенно тяжело пришлось нашей стране, раскинувшейся у подножия гор. Этерия — имя, звучащее как насмешка над его нынешним состоянием, будто эфирная, невесомая надежда, которую вот-вот поглотит туман. Некоторые говорят, что первый прорыв произошел где-то на западных рубежах, у Серых Хребтов, где шахты уходят так глубоко, что уже никто не помнит, что на их дне.

– Шевелись, давай! – грубый толчок в спину заставил меня споткнуться. Сапог солдата пришëлся точно по стоптанной пятке моего старого ботинка. Раздался отвратительный сухой хруст – подошва окончательно рассталась с кожей. Я лишь цокнула языком, глядя на отвалившийся лоскут. Что с того? Мне уже было нечего терять. Всё, что имело хоть каплю ценности, осталось там, за покосившейся дверью нашего дома, в рыдающих криках матери и в стеклянном взгляде брата.

Мы подошли к огромной, угловатой машине, похожей на бронированного железного зверя. Она стояла, урча глухим мотором, и из её выхлопной трубы валил едкий, тёмный дым, смешиваясь с туманом. Внутри, за запотевшими стёклами, сидели люди. Только мужчины. Ни одного женского лица. Их взгляды были пустыми и отрешёнными. Большинство из них было чуть старше или младше меня, около двадцати лет. Лица покрывал шок и неверие. Изредка встречались более взрослые лица, лет тридцати-сорока, с глубокими морщинами у глаз и плотно сжатыми губами.

Дверь серого механического монстра со скрипом распахнулась, главный лишь молча отошёл в сторону, жестом указывая войти. Я бросила на него укоризненный взгляд, полный немой ненависти, но тут же получила новый толчок.

– Быстрее, ущербная, – бросил один из солдат, и его товарищи коротко, по-собачьи, хмыкнули. От этого слова меня передёрнуло, но я встряхнула головой и, подняв подбородок, уверенно поднялась внутрь.

Мест было не так много, и на меня почти не смотрели. Появилось ощущение, будто я стала невидимой. А может они просто не хотели, чтобы я села с ними рядом. Я опустилась на первое свободное сиденье у прохода. Оно оказалось жёстким, холодным и скользким от влаги, что витала в воздухе. Я впервые в жизни находилась внутри чего-то подобного. Раньше я лишь издали видела, как такие машины проносятся мимо леса, что расстилался за нашей деревней, поднимая тучи пыли.

Мой взгляд случайно встретился с сидящим рядом парнем. Он выглядел слегка потерянным. Его глаза были красными и опухшими от слёз, но в них читалось не отчаяние, а растерянность. На нём надета хорошая, новая одежда, резко контрастирующая с моим жалким видом: чистая, выглаженная рубашка и строгие, ни разу не штопанные брюки. Видимо, ему позволили собраться, попрощаться с семьёй по-человечески. А на мне висела всего лишь серая ночная рубашка, в которой я спала. В некоторых местах ткань протерлась до полупрозрачности, но, к счастью, дыр ещё не было. А даже если бы и были… Мне совершенно плевать, что обо мне подумают эти люди. Мы все здесь не больше, чем расходный материал для войны, которую даже не мы начинали.

Он уставился на меня, а точнее — на мою жалкую ночную рубашку. Его глаза скользнули по потертой ткани, и в них читалось не столько любопытство, сколько растерянное недоумение. Я почувствовала себя голой, выставленной на показ.

— Что? — свирепо бросила я, сжимая кулаки на коленях. Мой голос прозвучал резко, отсекая его немой вопрос.

— Ничего, — смущенно отвёл он взгляд, будто пойманный на воровстве, и резко повернулся к окну, утыкаясь лбом в холодное стекло.

Этот обмен и стал нашим коротким диалогом.

Неожиданно металлический монстр с глухим рычанием резко дёрнулся с места. Подчиняясь какому-то внутреннему порыву, я уставилась в запотевшее окно вслед за богатеньким парнем. За ним проплывало жуткое шествие: на обочине метались женщины, их лица были искажены гримасой боли, они плакали и безнадежно махали руками. Кто-то стоял на коленях, бессильно опустив голову, словно провожая нас в последний путь. Горькая, едкая усмешка сама сорвалась с моих губ.

— Почему ты здесь? — его вопрос прозвучал негромко, почти в стекло. Он по-прежнему не смотрел на меня, и это бесило еще сильнее. Я невольно отметила, как тусклый свет из окна играет в его волосах, окрашивая их в теплый, медный оттенок. Неприлично красивые волосы для того, кто едет на убой.

— По той же причине, что и ты, — отрезала я сухо, скаля зубы. Чего он прицепился? Я ненавидела, когда на меня смотрели с жалостью. Пусть засунет её куда подальше, мне она точно никак не поможет.

Больше он не разговаривал, и я мысленно вздохнула с облегчением.

Водитель сделал еще несколько остановок в призрачном предрассветном городе, пока все места не заполнились. Я не увидела ни одной девушки или женщины. Только мужчины. Они заходили сами — кто-то с небольшими узелками, сжимая в руках последние крохи прошлой жизни, кто-то с пустыми руками. Но никто не был в одном ночном белье, как я. Со мной не церемонились — выдернули из дома, не дав даже одеться. Быть может, дело в моей дерзости, а может просто в том, что я являюсь женщиной. В нашей империи, в Аэтрионе, к нам относились по-особенному. Мы были вторым сортом, годным лишь для производства новых людей и обслуживанию мужчин. Ну, так считала империя. Я едва слышно хмыкнула про себя. Какая же это глупость.

Страха нет. Ни капли. Вообще, я не чувствовала ничего, кроме привычной пустоты. Моя жизнь и так сплошное разочарование, так что грядущие перемены мало что меняли. В глубине души шевелилось лишь одно чувство — жалость к маме. Ей теперь будет еще тяжелее одной тянуть брата. Но, по крайней мере, одним «лишним ртом» станет меньше. В нашей жизни это уже было счастьем.