19. Жестокий мир

Когда на плацу шёл уже, наверное, пятидесятый по счёту бой, я поймала себя на том, что мои веки наливаются свинцом. Слабый вздох сбежал с губ, и я в изнеможении облокотилась на плечо Келена, смутно надеясь, что нас вот-вот отпустят хотя бы перекусить.

Рыжик на мгновение замер, его тело слегка напряглось от неожиданности, но затем он мягко подался ко мне, став более удобной опорой. Так мы и сидели втроём — странная и совершенно нелогичная троица. Первое отделение, чьи бои закончились, уже ушло в казарму под чутким руководством своего командира, но Тэйн остался с нами, язвительно заявив, что не пропустит позор Келена ни за что.

— Энни, смотри, — его голос, внезапно лишённый насмешки, заставил меня нехотя поднять тяжёлую голову. — Того парня так и не забрали...

Он указывал на тело соперника Даоса. Его оттащили за пределы круга, как мешающийся под ногами хлам, и бросили в тени. Моё сердце сжалось от горькой несправедливости и леденящего равнодушия, царящих вокруг. Кожа на его лице, вначале мертвенно-белая, теперь отливала синевой — безмолвное и неоспоримое свидетельство того, что жизнь покинула его окончательно. Аппетит мгновенно испарился, сменённый горькой волной тошноты, подкатившей к самому горлу.

— Зачем ты ей это показываешь, придурок, — Келен бросил это с такой интонацией, будто я была ребёнком, которого нужно оградить от жестокости мира. Но я видела вещи и похуже. Меня пугало другое — осознание, что с тем же успехом я могла бы сейчас лежать там, на холодной земле, одинокая и остывающая. По коже побежали ледяные мурашки.

— Это неправильно, — прошептала я, чувствуя, как комок подступает к горлу. Я посмотрела на Тэйна, надеясь найти в его чертах хоть каплю согласия. — Нужно прикрыть его. Дать ему хоть тень достоинства.

Вмешался Рыжик, поправляя ремешок на своей форме. В его глазах стояла не брезгливость, а тихая, щемящая жалость.

—Боюсь, главнокомандующий не поймет. Не стоит привлекать внимание.

От этих слов стало еще хуже.

—Да плевать! — вырвалось у меня, прежде чем я успела обдумать слова. Голос дрогнул. — Никто из нас не заслуживает такого конца. Я бы не хотела вот так... остаться лежать в грязи, словно ненужная вещь.

Тэйн вздохнул. Уголок его губ дрогнул в подобии улыбки.

—Не стоит, малышка, — произнес он тихо и горько. — Ты пытаешься принести в это место цветы. Но здесь ничего не растет. Здесь нет места человечности.

От этой иронии, приправленной печалью, стало еще больнее. Я тихо фыркнула, поднимаясь на ноги. Если они цепляются за призрачные правила этого ада, то мне терять уже было нечего.

Мой конец был предрешен. Я знала это с той самой минуты, как только вызвалась добровольцем. Неважно, как сильно я буду барахтаться. Чудо? Его не бывает. Я была слаба, и за полгода я не превращусь в грозного воина, способного выстоять против монстров. Это была правда, которую я наконец приняла.

Рыжик окликнул меня, его голос был полон тревоги, а Тэйн что-то сказал мне вслед, но слова тонули в гуле густого тумана. Мне было все равно. Я шла, скрипя зубами от бессилия, но с упрямой решимостью в сердце. Мой взгляд скользил по влажной земле, по обломкам странных механизмов, выискивая клочок материи.

И тут я заметила это. Неподалёку, на ржавой металлической балке, сиротливо висел старый брезентовый чехол. Грубая, тяжёлая ткань словно хранила память о былом предназначении. Кто-то безжалостно сорвал его и выбросил, как ненужный хлам. Для одних — просто мусор, для других — последний символ уважения.

Я наклонилась и подняла грубый, тяжелый брезент. Он был холодным и неживым, точно все, что нас здесь окружало. Но в этот момент он был единственной каплей человечности в мире, который давно о ней забыл.

Я потянула за собой тяжелый, промокший брезентовый чехол. Он плюхнулся в грязь, оставляя за собой след. Мое движение сквозь строй новобранцев было похоже на медленное рассечение стены. Они, с тупыми и уставшими лицами, стояли, уставившись на центр плаца, где уже сходилась новая пара. Их равнодушные взгляды, скользнули по мне, задержались на брезенте. Увидев мое лицо, они молча расступались, не понимая моего поступка, но не желая связываться. Им было плевать. Плевать на него, плевать на меня. Они ждали своей очереди.

Я подошла к нему. Он лежал в грязи, худой и сломанный. Его лицо было месивом из гематом и запекшейся крови. Черные волосы слиплись в грязные пряди. Он был мне незнаком. Никакой скорби во мне не было — лишь холодное, твердое понимание, что так умирать не должен никто. Даже здесь. Особенно здесь.

Я присела на корточки, не глядя на его глаза. Грязь хлюпала под моими берцами.

— Да примет тебя в объятия святая богиня.

Я провела рукой по его волосам, смахнув комок грязи. Жест был не нежностью, а последним актом уважения, печатью, закрывающей его историю.

Поднявшись, я одним резким движением накрыла его тело грубым брезентом. Серый холм скрыл его от чужих взглядов.

Я сделала шаг в назад, от того места. И в этот миг я ощутила — давящую, почти осязаемую тишину, наступившую вместо гулкого гула спарринга.

Я обернулась.

На меня смотрели все. Десятки пар глаз новобранцев, застывших в ступоре. Их непонимающие взгляды, снова впивались в меня, будто я совершила нечто дикое, нарушила незримый, но главный закон этого места — закон безразличия. Но это было ничто по сравнению с тем, что я ощутила выше.

С наблюдательной вышки, из-за туманной дымки, на меня смотрел он. Главнокомандующий. Его фигура была лишь тенью, но его взгляд, тяжелый и пугающий, как ледяная игла, прошел сквозь расстояние и впился в меня. И в нем не было ни вопроса, ни удивления. Лишь одно — чистое, неразбавленное презрение. Презрение к слабости, к сантиментам, к этому жалкому жесту.

Возможно, это и было доказательством моей слабости. Я не испытывала ни гордости, ни праведного гнева. Я просто сделала то, что должна. Не героическое, не важное — просто человеческое. И в этом аду именно это и было самым страшным проступком.

Мой взгляд скользнул ниже. Командир. Он стоял, прислонившись к столбу, и его белые, как первый иней, волосы казались призрачным свечением в серости плаца. Татуировки на шее, темные и замысловатые, подчеркивали мертвенную бледность кожи и резкие, высокие скулы. На его лице не было осуждения. Лишь короткий, едва заметный кивок.

И потому, стиснув зубы до хруста, я подняла голову выше. Я не отпускала глаз, пока не развернулась и не направилась обратно, к тому месту, где на старой, почерневшей от дождей деревянной лавочке сидели парни.

Я опустилась на грубые доски между Тэйном и Келеном, чувствуя, как дрожь в теле наконец сменяется тяжелой усталостью.

— Поздравляю, теперь ты мишень, — бросил Тэйн, его низкий голос прозвучал совсем рядом. Он откинул со лба прядь черных волос, и в его карих глазах, читалась тревога.

— И что изменилось? — фыркнула я, сжимая ладони в кулаки. — Меня накажут за то, что я проявила уважение к мертвому? Это что преступление?

Тэйн лишь покачал головой, и его лицо застыло в суровой маске. В этот момент он выглядел старше своих лет.

Эту тягостную паузу разрезал безжизненный голос с вышки называя номер Рыжика.

Сидящий справа от меня Келен вздрогнул, словно от удара током. Его веснушчатое лицо побледнело, а глаза, широко распахнутые, забегали в панике. Я инстинктивно протянула руку и сжала его плечо, чувствуя, как его тело напряглось под моей ладонью.

— Я в тебя верю, — тихо произнесла я, прежде чем он, словно лунатик, побрел в центр плаца, к зловещему кругу, выложенному из белых, отполированных до костяного блеска камней.

Келен неуверенно переминался с ноги на ногу, его худощавая фигура казалась еще более хрупкой на фоне громадины напротив. Девяносто пятый был полной его противоположностью — лысый, с бычьей шеей и квадратной, покрытой шрамами челюстью. Он стоял неподвижно, как скала, и довольная ухмылка не сходила с его лица. Он уже чувствовал легкую победу, видя в Рыжике лишь испуганную дичь.

— Переживаешь? — прошептал Тэйн так близко, что его дыхание обожгло мое ухо. Я ладонью резко отодвинула его подальше, не в силах оторвать взгляд от арены.

— Конечно, — выдохнула я. — Но я верю в его победу. Мне кажется, у него есть навыки борьбы. Это ему поможет. — Мои собственные слова прозвучали слабо и неубедительно, потерявшись в гулком гуле плаца.

— Да, — с мрачной иронией протянул Тэйн. — Особенно если девяносто пятый вообще даст к себе приблизиться, чтобы утянуть в борьбу. Взгляни на размах его плеч. Он разможжит его еще на подходах.

Я сидела как на иголках. Тэйн не унимался, с наслаждением подливая масла в огонь моего страха, смакуя каждую деталь: толщину рук противника, его тяжелую, брутальную стойку, взгляд хищника, уже вкушающего победу.

И тут резкий, пронзительный свисток разрезал воздух, оповещая о начале боя. Адреналин, горький и знакомый, ударил в виски. Я бессознательно впилась ногтями в ладони, до боли, чувствуя, как подушечки пальцев вдавливаются в затвердевшую кожу. Мысленно я цеплялась за призрачную надежду. Не за победу — она была невозможна. Лишь за одно, простое и самое главное: чтобы он остался цел. Чтобы встал. Чтобы дышал. Чтобы его рыжие вихры снова мелькнули в толпе. Все остальное не имело значения.