Глава 27

Глава 27

Саркоидоз — великий мистификатор. Он маскируется под туберкулез, под онкологию, под пневмонию. Он оставляет свои печати — гранулёмы — в лёгких, на коже, в глазах. Моя пациентка, тридцатилетняя Илона, пришла с воспалением сосудистой оболочки глаза. Офтальмолог заподозрил неладное и направил ко мне. Два месяца мы шли к диагнозу. Сегодня я выписываю ей стероиды и объясняю, что это — хроническое, но управляемое состояние. Илона плачет слезами облегчения. Она боялась худшего.

— Вы дали имя моему врагу, доктор, — всхлипывает она, сжимая мою руку. — Теперь я знаю, с чем сражаться.

Я соглашаюсь.

— Теперь вы знаете. И у вас есть план атаки. Это главное.

Имя врага. Я знаю это чувство. Сегодня мне предстоит дать последний бой врагу, имя которому — моё прошлое. Развод.

Зал суда похож на стерильную, бездушную процедурную. Те же холодные стены, те же формальные лица. Но здесь не лечат. Здесь констатируют смерть и происходит погребение семьи.

Я сижу за столом напротив Сергея. Он в новом, дорогом костюме, купленном, чтобы произвести впечатление. Слегка осунувшееся лицо — маска уверенности, но я вижу, как дрожит рука, поправляющая галстук.

Он прошёл через скандал, через уголовное дело, заявление по которому я вынуждена была отозвать. Сомневаюсь, что выиграла бы его. Мне намекнули, что недостаточно доказательств. Результаты первой экспертизы внезапно исчезли, а самого эксперта сменили.

Он по-прежнему с Викторией. Я ошибочно считала, что она с ним только ради моей диссертации. Её дядя-депутат, хоть и отдалился, но последний раз свои связи использовал эффективно. Сергей отделался строгим выговором и условным сроком, который тут же был заменён на испытательный. Он вывернулся. Как всегда.

Перед началом заседания он подошёл ко мне в коридоре. — Лена, последний шанс. Мы можем всё остановить. Я всё осознал и, увидишь, стал другим. Давай продадим квартиру, уедем, начнём с нуля. Согласись, и забудем всё!

Я смотрела на жалкую пародию раскаяния, и ощущала в душе леденящее безразличие. — Нет, Сергей. Никогда. Смиренное лицо перекосилось от злости. Маска спала, обнажив привычную злобу и страх потерять последнее — материальное.

— Хорошо!.. — прошипел он. — Не обессудь! Останешься без гроша! Без крыши над головой! Я тебе такое устрою…

Его адвокат, похожий на стервятника мужчина, отвёл его в сторону. Угрозы повисли в воздухе. И вот теперь, в зале, слова мерзавца обретают форму.

Судья зачитывает наши иски. Мой — о разводе по причине измены супруга и непримиримых разногласий. Его встречный — о разделе имущества. Его адвокат берёт слово. Он встаёт с толстой папкой в руках.

— Уважаемый суд, в интересах моего доверителя, доктора Кравченко Сергея Александровича, я представляю полный перечень имущества, нажитого супругами в период брака и подлежащего разделу.

И начинает зачитывать список. Это — вскрытие нашего быта, с цинизмом патологоанатома.

— Квартира общей площадью 84 квадратных метра в центре города, — начинает он. Я знаю, что будет дальше. Но слушать это вслух — всё равно что получить пощёчину.

— Автомобиль «VolkswagenTouareg» 2018 года выпуска… Далее, предметы роскоши: шуба из натурального норка, приобретённая в 2021 году… Ювелирные изделия: золотая цепочка, серьги с бриллиантами…

Я слушаю, и мне физически плохо. Он включил в список даже те серьги, которые подарил мне на тридцатилетие. И шубу, которую я надевала три раза, потому что не люблю мех.

Но это цветочки. Адвокат переходит к ягодкам.

— Так же подлежат разделу предметы домашней обстановки и бытовая техника: диван-кровать итальянского производства, два кресла, журнальный стол, комплект посуды на 12 персон фирмы «Хутченройтер», кофемашина «De’Longhi», пылесос «Dyson»…

Я закрываю глаза. В ушах звенит. Он не просто делит. Он унижает, превращает наши, когда-то общие вещи в позиции в описи. Мне хочется встать и закричать: «Возьмите всё! Только прекратите!» Но я сижу неподвижно.

Ольга кладёт мне на руку прохладную ладонь. «Держись, — шепчет она. — Это провокация».

Держусь из последних сил.

Сергей смотрит на меня через зал. В его глазах — не торжество. Какая-то болезненная, лихорадочная жажда хоть так, через вещи, доказать свою власть, свою значимость. Ему не нужны эти кресла. Ему нужно, чтобы мне было больно и стыдно.

— …а так же, — продолжает адвокат, — поскольку супруга обладает высокой квалификацией. И, как стало известно, получила приглашение возглавить научную лабораторию, что сулит значительное увеличение её доходов. Мой доверитель настаивает на учёте этого будущего дохода при определении размера алиментов, которые он, как потерявший здоровье, пострадавшая сторона от развала семьи, намерен взыскать!

В зале сначала воцаряется мёртвая тишина, потом секретарь заходится в кашле. Взыскать алименты с меня? Это уже верх цинизма! Но по закону он может попытаться, если докажет, что нуждается. А он, лишённый категории и переведённый в поликлинику, конечно, будет нуждаться.

Ощущаю, как по щекам текут горячие слёзы бессильной ярости и унижения. Не хочу плакать перед ним, но не могу остановиться.

Судья смотрит на меня поверх очков.

— Ответчица, вы согласны с перечнем? Есть ли у вас возражения?

Я открываю рот, но голоса нет. Ольга встаёт.

— Уважаемый суд, моя доверительница, безусловно, ошеломлена таким… скрупулёзным подходом. Мы подготовили свой вариант раздела, основанный на принципах справедливости и с учётом вклада каждой стороны. Но прежде чем представить его, я хочу дать слово моей доверительнице. Ей есть что сказать.

Я вытираю слёзы, делаю глубокий вдох. Смотрю на судью, потом на Сергея. Его взгляд говорит: «Ну, давай, поплачь, покажи, какая ты слабая».

Коктейль из обиды и ярости уходит. Возвращается леденящее душу спокойствие, бывшее моим щитом все эти месяцы. Я медленно встаю.

— Уважаемый суд. Я выслушала список. Это очень… подробно. Я даже не помнила, что у нас есть пылесос такой марки… — В зале кто-то сдерживает смешок. — Но это неважно. Вещи действительно куплены в браке. На общие деньги.

Делаю паузу, собираюсь с мыслями. Об алиментах даже не собираюсь говорить. Кто-то перепутал страны, но провокация удалась. Нервы мне сумел пощекотать.

— У меня нет желания спорить из-за дивана или кофемашины. И не собираюсь выяснять, кто сколько вложил в наш общий дом. Я уже забрала у Сергея Кравченко самое ценное, что у него когда-либо было. Моё уважение. Мою веру. Моё доверие. Всё остальное — просто имущество. Оно не имеет души, не хранит памяти, не причиняет боли. Его можно делить.

Я вижу, как Сергей ёрзает на стуле. Ему не нравится такой поворот. Ему нужен мой скандал, а не отрешённость.

— Поэтому, — продолжаю, голос крепчает, — я согласна. Делите всё поровну. Квартиру, машину, шубу, которую я всё равно никогда не надену, и тот пылесос. У моего представителя тоже есть все документы и свой расчёт. Я соглашусь с решением суда. Для меня эта история закончилась не здесь, а в момент, когда поняла, что человек, которого я любила, — призрак. С призраками не делят имущество. С ними просто прощаются.

В зале повисает тишина. Судья что-то пишет. Адвокат Сергея выглядит разочарованным — его театральное выступление не произвело нужного эффекта. Сергей смотрит на меня, и в его глазах не злоба, а растерянность. Он проиграл даже в этой, последней, грязной битве. Не смог вывести меня из себя. Я осталась недосягаема в своём спокойном презрении.

Судья объявляет перерыв для изучения документов и вынесения предварительного решения. Мы выходим в коридор. Сергей нагоняет меня.

— Довольна?! — бросает он. — Выставила себя святой… А на деле просто сдалась! Потому что знаешь, что я прав и заберу своё.

— Забирай, моральный инвалид. Долго думал, заявляя об алиментах? — Говорю, не останавливаясь. — Побыстрее. Не хочу вспоминать, что у меня с тобой были общие вещи.

Он что-то ещё кричит мне вслед, но я не слышу. Ольга берёт меня под руку иведёт к выходу.

— Молодец. Выбила почву у него из-под ног. Теперь судья увидит не двух жадных супругов, а меркантильного мужа и уставшую от него женщину. Это сыграет нам на руку.

— Мне всё равно, Ольга, — признаюсь честно. — Пусть забирает всё. Я просто хочу, чтобы его не было в моей жизни.

Мы выходим из здания суда. Я вдыхаю полной грудью холодный воздух. Это не воздух свободы, а воздух опустошения после долгой, грязной работы. Но работа сделана.

В кармане вибрирует смартфон. Сообщение от Павла:«Как ты?»

Печатаю ответ:«Жива. Вышла. Всё делится пополам, даже пылесос». Через минуту приходит ответ:«Жду в нашем классе. Чай с корицей уже заварен. Приходи, когда сможешь. Расскажешь про пылесос. А я расскажу про новый случай. Нужен твой мозг».

На глаза снова наворачиваются слёзы, но теперь от теплоты и заботы. Он даёт мне якорь не только любви и надежды, а профессиональной нормальности.

Я еду в больницу. Иду в пыльный учебный класс. Паша сидит за столом, перед ним рентгеновские снимки. Два стаканчика с ароматным чаем дымятся. Он поднимает на меня взгляд.

— Ну? — понятно без уточнений.

— Поделили, — пожимаю плечами, снимая пальто. — Включая посуду на двенадцать персон. Теперь у меня будет шесть тарелок. Хватит на всех друзей, если они вдруг появятся.

— Я уже есть, — замечает он, отодвигая снимок. — Хватит и на меня.

Несколько его слов, добрый взгляд и настроение взлетает.

— Показывай снимок. Что тут у тебя?

Я сажусь рядом и на полчаса забываю про суд, про Сергея, про пылесос. Есть только кость, которая не срастается, и задача, которую нужно решить. Это — моё исцеление.

Когда мы расходимся, он предлагает:

— Завтра можем поехать смотреть квартиры. Я нашёл пару вариантов недалеко от больницы. Чтобы ты могла забрать шесть тарелок в своё пространство.

— Спасибо, — отвечаю со смехом. — Давай.

Он кивает и уходит рассказать о решении «сложному» пациенту. Я остаюсь в классе одна. Тишина больше не давит. В ней есть место для будущего. Неяркого, небыстрого, но своего.