Глава 34

Глава 34

Марго

В детской царит мягкий полумрак, горит только ночник в форме луны. Я сижу на краю кровати, держа в руках потрепанную книжку со сказками. Саша устроился рядом, уткнувшись теплым бочком в мою руку, его пальцы вцепляются в край одеяла, будто он боится, что оно сейчас улетит.

- «...И тогда Элли сказала Страшиле: „Ты всегда был самым умным, даже без мозгов. Ты помог мне найти дорогу домой, хотя сам боялся огня. И никогда не бросал друзей в беде"», - заканчиваю и закрываю книгу, проводя ладонью по потрепанной обложке.

Саша не шевелится, глаза закрыты, дыхание ровное, но я знаю, он не спит. Его ресницы дрожат, а брови чуть сдвинуты.

- Все, солнышко, - глажу его по волосам, стараясь говорить мягче, но голос предательски дрожит, выдавая ту боль, что скребется внутри до сих пор, как раненый зверь в клетке. - Уже поздно. Завтра в садик, нужно отдыхать.

Он молчит, но его пальцы крепче сжимают край одеяла, будто пытаясь ухватиться за что-то, что может ускользнуть в любой момент. Саша вдруг поворачивается ко мне, и в его глазах та самая детская тоска, чистая и беззащитная, от которой у меня внутри все сжимается.

- Мам... - голос у него тихий, прерывистый, его тон разбивает хрупкое спокойствие вечера. - Я очень скучаю по папе.

Всего несколько слов, а у меня сердце болезненно сжимается. Как же бывший нагадил мне своим скотским решением изменить. Мне нужно держаться, быть сильной. Хотя бы сейчас. Хотя бы для него.

- Я знаю, малыш, - отвечаю, но слова звучат так фальшиво, что мне кажется он это почувствую. – Но такова жизнь.

Такова жизнь, что отец сволочь, и как вырастить тебя другим я не знаю.

- А где он? - Саша поднимается на локте, его теплая ладошка ложится мне на руку, и я чувствую, как мелко дрожат его пальчики, такие маленькие, такие беззащитные. Наш дом становится слишком пустым в этот момент, сердца такими одинокими… - Почему он не приходит? В прошлый раз он обещал, что мы пойдем в зоопарк... Он сказал, что покажет мне настоящего тигра.

Я не знаю, что сказать. Как объяснить шестилетнему мальчику, что его отец выбрал другую жизнь? Что он не просто ушел, а сбежал, бросил его одного в темноте с температурой под сорок, а теперь даже не звонит, даже не спрашивает, как его сын?

- Он... Уехал по работе, - выдыхаю, подбирая слова так, будто иду по тонкому льду, который вот-вот треснет подо мной, увлекая нас обоих в ледяную пучину правды. - Надолго. Возможно... На очень долго.

- Но когда он вернется? - Саша смотрит на меня так доверчиво, так надеется, что у меня есть ответ. В его глазах та наивная вера, которую я не в силах разрушить. - Может, в субботу? Или... Или в воскресенье? Я могу подождать до воскресенья.

У меня нет ответа на его вопрос. Вот просто нет этого ответа. Только пустота в груди и ком в горле, который не проглотить.

- Не знаю, малыш, - глажу его по щеке, чувствуя, как горяча его кожа под пальцами, как хрупко его доверие. - Я... Я не знаю.

Он погружается в свои мысли, его пальцы теребят край подушки, в комнате тихо.

- А ты можешь позвонить ему? - вдруг спрашивает, и в его голосе столько надежды, что мне хочется кричать, разбить что-нибудь, но я только сжимаю его руку в своей чуть крепче. - Пожалуйста, мам. Скажи ему... Скажи, что я скучаю. Что я нарисовал новую картину в садике, корабль, как в его старом журнале. И что... - он глотает ком в горле, и этот маленький звук раздается громче любого крика в тишине комнаты, - что я каждый день чищу зубы, как он учил, чтобы он поскорее приехал.

Его слова режут по живому. Губы дрожат, но я стискиваю зубы так, чтобы не закричать от душевной боли. Проклятый Игорь. Проклятый, бессердечный урод. Как ты мог бросить его?

Как он мог оставить нашего мальчика, который до сих пор верит, что он вернется?

- Я... Попробую, - лгу, потому что не могу сказать правду. Не сейчас. Не когда он смотрит на меня такими глазами, полными детской веры, в этом уютном гнездышке, которое когда-то было нашим общим домом. - Но он может быть очень занят, Саш. У него... Много работы.

Саша улыбается, слабо, но искренне, и эта улыбка разбивает мне сердце на тысячу осколков, каждый из которых впивается в душу.

- Скажи, что я его очень жду. И что буду слушаться. И... - он замолкает, потом добавляет шепотом, будто сообщая большой секрет. - И что я его люблю. Даже если он долго не звонит. И не за машинки, которые обычно привозит, - которые покупаю обычно я. - Я все равно люблю.

Я киваю, потому что, если попробую заговорить сейчас, сорвусь, и тогда все, все эти месяцы попыток быть сильной пойдут прахом. Быстро наклоняюсь, целую его в лоб, вдыхая родной запах, и боль немного отступает.

- Спокойной ночи, мам.

- Спокойной ночи, солнышко, - шепчу в ответ, выключая ночник, и комната погружается в темноту, где только силуэт кровати и его маленькая фигурка под одеялом еще видны в слабом свете из коридора.

Выхожу, прикрывая за собой дверь, оставляя щель ровно настолько, чтобы слышать его в случае чего. В коридоре темно, только свет из кухни падает узкой полосой на пол, освещая край фотографии на стене. Мы втроем в прошлом году, на море, где Игорь держал Сашу на плечах, а я смеялась, не зная, что это наш последний общий отпуск.

Устало прислоняюсь к стене и медленно оседаю на пол, и чувствую, что сейчас заплачу от желания крушить все вокруг за сына.

- Как ты мог, Игорь? Как ты мог сделать это с ним? С нашим сыном, который до сих пор верит в тебя, несмотря ни на что?

Но естественно ответа нет.

Только тишина в ответ.