Глава 62

Алла

Прошел месяц.

Целый месяц, а мне до сих пор иногда казалось, что я просто не до конца проснулась и все это сейчас рассыплется, как дурной сон.

Что я открою глаза, а Андрей опять где-то ходит по квартире, ворчит, что кофе закончился, шуршит своими бумагами, собирается на работу, а я злюсь на него за какую-нибудь бытовую мелочь и даже не подозреваю, что совсем скоро моя жизнь пойдет под откос так, что обратно уже не собрать.

Но ничего не рассыпалось. Наоборот.

Андрей сидел в СИЗО и ждал суда.

Я жила одна.

Если не считать Руслана, который то и дело появлялся рядом так, будто чувствовал, когда меня начинало уносить в дурные мысли о том… о самом страшном.

На работе мне дали отпуск. Мое громкое дело забрали.

Завьялов быстро свернул проверку, будто понял, что дальше тут уже не до подписей, не до запятых и не до его прокурорских понтов.

Весь этот месяц я жила будто не в своей жизни, а в каком-то затянувшемся коридоре между прошлым и тем, что еще только должно было окончательно добить.

Я собрала все Андреевы вещи.

Все.

До последней рубашки.

До последнего ремня.

До этой его дурацкой футболки, в которой он валялся дома по выходным.

Я собрала все и отвезла на “дачу”. Сложила в коробки, в пакеты, в чемоданы, будто выносила из дома не вещи, а остатки своей прошлой жизни.

Странное чувство. Я думала, что мне станет легче. Что если его не будет в шкафу, не будет на кухне, не будет в ванной, не будет в прихожей, то и внутри станет просторнее.

Не стало. Просто пусто.

И от этой пустоты еще сильнее било по нервам.

Как будто дом выдохнул вместе с ним, а я осталась в тишине, в которой слишком хорошо слышно свои мысли.

Передачку ему я тоже сделала. Все необходимое собрала. Отвезла. И сама себе потом противна была. Потому что зачем? Для чего?

А как иначе? Я разве могла позволить не поехать? Он мне далеко не чужой человек.

Сколько лет жила с мужиком, столько лет забота вбивается в кости, и даже когда душа уже орет, что хватит, тело все равно помнит, как сложить белье, как выбрать лекарства, как проверить, не забыла ли что-то важное.

Скоро нас разведут.

И его посадят.

Я уже даже научилась думать об этом без истерики.

Не потому что стало не больно. Нет. Больно было так, что иногда хотелось просто лечь лицом в подушку и пролежать весь день, пока не стемнеет. Но это уже была не та боль, которая рвет.

Это была боль, которая сидит внутри тяжелым камнем и не двигается.

Я раньше, если честно, где-то очень глубоко в себе допускала одну мерзкую мысль.

Что, может быть… когда-нибудь… не сразу, не сейчас, не после всего, что он натворил, но когда-нибудь я, может быть, смогла бы простить.

Не забыть. Не сделать вид, что ничего не было. Но простить. Хоть кусочек. Хоть из жалости к нам прошлым.

Хоть ради памяти о том, какими мы когда-то были. Я не говорила это никому. Ни Руслану. Ни себе вслух. Но мысль жила.

Потому что я все-таки любила его когда-то слишком сильно, чтобы вырвать это из себя за один день.

А потом судьба сама сказала: хватит.

Сама поставила точку.

Такую, после которой уже не было никаких «может быть».

Слишком жестокую точку.

Такую, после которой прощение уже не звучит как великодушие, а как издевательство над собой.

Даже открытый брак этот его дурацкий, даже это мерзкое унижение, даже то, как он врал мне в глаза за ужином, сидел напротив, смотрел, наливал вино, подсовывал мой любимый сыр, а сам уже был весь в другой истории — даже это все еще где-то там, в самой глубине, можно было бы когда-нибудь разложить по полкам, проклясть, проплакать и, может быть, пережить.

Но когда после этого всего появляется вот это трагическое осбытие, СИЗО, суд, патологоанатом, заключения, допросы, и ты узнаешь, что он не просто поехал к ней, а что они были вместе до самого конца, что там уже не домыслы, не женская ревность, не мои больные фантазии, а факты… все. Все.

После этого уже ничего не склеивается.

Он мог врать.

Мог не договаривать.

Мог юлить.

Но тело мертвой женщины не врет.

Судмедэксперт не врет.

Патологоанатом не врет.

Слишком много фактов.

Слишком много грязной правды.

И вот от этого мне было больнее всего.

Не от самого суда и не от статьи.

Не от того, что его посадят.

А от понимания, что в тот вечер он сидел со мной за столом и врал.

Или не врал, но недоговаривал так, что лучше бы уже просто молчал.

Он сидел напротив меня, делал вид, что старается, что-то там пытался вернуть, изображал мужа, который одумался, а потом поехал к ней.

До.

После.

Между.

Уже не важно.

Факт в другом.

Он был не со мной.

И в тот момент, когда я, дура, еще хоть где-то внутри допускала, что мы, может, вырулим, что, может, это просто дно, после которого люди как-то отталкиваются, жизнь сама взяла и захлопнула эту дверь так, что только щепки полетели.

Руслан варил кофе.

Я сидела на кухне, завернувшись в халат, и слушала, как шумит чайник, как он что-то двигает на столешнице, как открывает банку, как ставит кружки.

Он меня спасал, но не лез дальше положенного.

Не трогал лишний раз и не заглядывал в глаза с этим мужским желанием все исправить. Не давил.

Просто был рядом.

Иногда оставался ночевать в гостевой, чтобы я не сошла с ума от тишины, от вечных вызовов, от допросов, от бумажек, от этой пустоты, которая сжирает, когда ты одна.

Я была рада, что он сейчас здесь. Очень. Потому что если бы сегодня утром я проснулась одна, я бы, наверное, еще час просто сидела на краю кровати и смотрела в стену.

— Твой кофе, — произнес он, ставя передо мной кружку.

Я подняла глаза. Он сел рядом. Я чуть улыбнулась.

— Спасибо.

Сегодня мы поедем в суд.

Сегодня я должна была услышать приговор.

Я взяла кружку двумя руками, как будто мне надо было за что-то держаться, и вдруг очень ясно вспомнила коллег. Их лица. Их взгляды и удивление.

То, как весь отдел будто разом втянул воздух и замолчал, когда стало ясно, что это не просто семейная драма, не просто измена, не просто мой личный позор, а уголовка.

И это чувство стыда снова пробежало по коже мурашками. Оно не отпускало. Потому что как ни крути, а наша неразбериха, наша гниль, наш брак, его тупость, моя злость, все это стало фоном для чужой трагедии.

И мне было жаль. Очень жаль.

Такая молоденькая девочка, ей еще жить и жить.

И я, как ни пыталась отмахнуться, как ни говорила себе, что это не моя вина, все равно чувствовала — кусок моей вины там есть. Пусть не прямой. Пусть не юридической. Но есть.

— Ты как? — тихо спросил Руслан.

Я смотрела вперед.

— Как будто сейчас судить будут меня, — сказала и сама услышала, как глухо это прозвучало.

Он тяжело выдохнул.

— Алл...

— Да знаю я, — перебила его, потому что если он сейчас начнет меня жалеть, я развалюсь. — Все знаю. Просто... зачем было ехать к ней?

Вот это и было главным.

Не статья.

Не адвокат.

Не СИЗО.

Не сроки.

Зачем.

Зачем ехать к ней, если ты якобы хотел помириться со мной? Говорят, она его шантажировала.

Говорят, он просто хотел уйти.

Говорят, он ее нечаянно оттолкнул.

Ну да.

Как обычно и бывает.

Только вот есть один факт, который не дает мне проглотить даже крошку жалости.

Они были вместе.

Прямо перед этим.

И меня от этого будто изнутри обдает холодом.

Потому что это значит, что весь тот ужин, весь этот спектакль, весь этот его вид «я стараюсь, Алла, я дома, я рядом» — это было ложью.

Или полуложью.

А полуложь, если честно, иногда даже хуже. Меня за нос водили, как дурнушку.

Человек вроде бы и не соврал напрямую, но сделал все, чтобы ты сидела и верила в одно, пока он уже жил совсем другое.

Мне очень больно было от этого осознания.

Очень.

Даже спустя месяц.

Потому что измена — это одно.

А вот сидеть напротив жены, кормить ее ужином, смотреть ей в лицо, а потом ехать спать с другой — это уже не просто измена.

Это какое-то отдельное, мерзкое предательство, от которого потом годами не отмыться.

— Умываться! — приказал Руслан вдруг, будто специально выдернул меня из мыслей. — И поедем!

Я моргнула.

Подняла на него глаза.

Кивнула.

— Да. Давай.

Я встала из-за стола и пошла в ванную. По пути поймала себя на том, что иду как будто по чужой квартире. Хотя все свое.

Все знакомое. Но за этот месяц дом стал другим.

Я включила свет, посмотрела на себя в зеркало и замерла. Выглядела я, если честно, обычно. Даже выспалась. Лицо не серое. Под глазами не так темно. Волосы чистые.

Я собрала их в хвостик, затянула резинку, поправила пряди у висков и долго смотрела на себя.

Снаружи — нормальная. Собранная. Даже приличная.

Хоть сейчас в суд. Хоть сейчас на работу. Хоть сейчас кому угодно в глаза смотри. А внутри — кошки скребут.

Я глубоко вдохнула.

Провела ладонью по щеке.

И поняла только одно.

Сегодня я поставлю в этой истории точку.

Не я даже.

Жизнь уже поставила.

Мне останется только посмотреть на нее и признать, что назад дороги больше нет.