47

Катя

Я проснулась и даже не открыв глаза, потянулась рукой к другой половине кровати. Но обнаружила только прохладную простыню. Никита давно встал. Разумеется. Азаматов мог до одиннадцати вечера обсуждать многомиллионные сделки, потом убедительно доказывать мне, что нисколько не устал, и всё равно проснуться в свои нечеловеческие шесть утра.

На прикроватной тумбочке стоял стакан воды, а рядом лежал мой телефон, подключённый к зарядке. Я точно помнила, что вчера бросила его на кресло. Значит, Никита перед уходом снова обошёл спальню, собрал мои вещи и позаботился о том, о чём я сама не подумала.

На экране обнаружилось сообщение, отправленное в восемь тридцать: «Уехал в город. Не будил. Вера с Алисой. Выспись». Ни сердечка, ни поцелуя, ни хотя бы одного несчастного смайлика. Романтика в исполнении Азаматова выглядела как краткий служебный отчёт. Зато он зарядил мой телефон, оставил воду и перед уходом, кажется, поцеловал меня в висок. Сквозь сон я помнила прикосновение губ и тяжёлую ладонь, ненадолго задержавшуюся на талии.

Я перечитала сообщение ещё раз и улыбнулась. Приняла душ, надела короткий шёлковый халат и посмотрела на себя в зеркало. В отражении обнаружилась отдохнувшая женщина с припухшими после сна губами и подозрительно довольным выражением лица. Пришлось перестать улыбаться. Репутация главной шлюхи страны не предполагала такого глупого счастья от одного заряженного телефона и ночного нежного секса с миллиардером.

Из гостиной доносились голос Веры и звонкий смех Алисы. Я спустилась и остановилась в дверях. Дочь сидела на ковре в пижаме, окружённая кубиками, машинками и пластиковыми животными с фермы. Волосы торчали в разные стороны, на одной ноге почему-то не было носка. Вера расположилась рядом и совершенно серьёзно помогала пластиковой козе забраться в кузов большого красного грузовика.

Увидев меня, Алиса немедленно поднялась.

— Мама!

— Доброе утро, зайка.

Она подбежала и обхватила мои ноги. Я наклонилась, подняла её на руки и поцеловала в щёку.

— Вы давно проснулись?

— Около восьми, — ответила Вера. — Никита Владимирович сам пришёл к Алисе. Переодел её, привёл вниз и попросил вас не будить. Он сказал, что вы поздно легли.

В последней фразе Веры не прозвучало ничего особенного, но я всё равно крепче прижала Алису к себе.

— Разговаривали, — невозмутимо пояснила я.

— Конечно, Екатерина Андреевна.

Безупречно спокойное лицо женщины, которая много лет работала в этом доме, видела значительно больше, чем рассказывала, и умела не задавать вопросов. Только мои щёки всё равно залило румянцем.

— Папа? — спросила Алиса, оглядывая гостиную.

Слово до сих пор каждый раз болезненно и сладко отзывалось внутри.

— Папа уехал работать.

— Папа биби?

— Да, зайка. Папа уехал на большой биби зарабатывать деньги. Потому что ему всё ещё мало.

Вера улыбнулась.

— Завтракать будете?

— Вера, ваш завтрак — это единственная причина, по которой я вообще готова вставать по утрам. Конечно, буду.

Я посадила Алису обратно на ковёр и направилась на кухню. Вера пошла следом. На острове уже стояли тарелка с сырниками, ягоды и чашка кофе.

— Никита Владимирович попросил проследить, чтобы вы поели.

— Ну раз попросил, значит, будем есть. Садитесь, Вера, следите. Хотите кофе?

Она покачала головой.

— Мне кофе уже нельзя, давление.

— Ну как знаете. Тогда будете наблюдать, как я получаю пищевой экстаз.

Я отрезала кусочек сырника, попробовала и невольно закрыла глаза.

— О боже… Вера, это неприлично вкусно.

Она рассмеялась, наблюдая, как я тут же потянулась за следующим куском.

— Вы совсем не изменились, Екатерина Андреевна.

— К несчастью для Азаматова.

— Не думаю, что он считает это несчастьем.

Я подняла на неё глаза, но Вера уже отвернулась к кухонному шкафчику, предусмотрительно спрятав улыбку. В этот момент оставленный на столешнице телефон завибрировал. На экране появилось имя Никиты. Я провела пальцем по экрану.

— Звонишь пожелать мне доброго утра?

— Доброе утро. — в его голосе послышалась улыбка —Ты только проснулась?

Голос Никиты звучал собранно, но уже не так устало, как ночью. На заднем плане слышались приглушённые мужские голоса, затем хлопнула дверь.

— Что за глупости. Я уже с утра на ногах, как пчёлка.

Технически я даже не соврала. Утро ещё не закончилось, а на ногах я находилась уже целых двадцать минут.

— Могла ответить на сообщение, пчёлка.

Я посмотрела на его утреннее сообщение.

— Я не хотела отвлекать тебя от пересчитывания золотых монет, Скрудж.

Никита тихо усмехнулся в трубку.

— Кстати, почему я Скрудж? Я вроде совсем не жадный.

— Потому что «мой щедрый миллиардер» звучит так, будто я подтверждаю всё написанное в статьях.

— А Скрудж, значит, спасает твою репутацию?

— Нет, но добавляет нашим отношениям литературной глубины.

На том конце повисла короткая пауза.

— Ты же понимаешь, что Скрудж Макдак — персонаж мультфильма, да?

Я замерла с вилкой возле рта и медленно опустила её обратно на тарелку. Вот сейчас он серьёзно решил усомниться в моём интеллекте?

— Вообще-то Скруджа Макдака назвали в честь героя Диккенса. Я ещё и МГИМО с красным дипломом окончила, Азаматов. Не пытайся унизить мою литературную шутку только потому, что не сразу оценил её глубину.

— Факультет Диснееведения, надеюсь?

Я прищурилась, глядя перед собой так, будто могла увидеть его через телефон и ударить.

— Нет, международные отношения. Но, как видишь, даже серьёзное образование не мешает мне поддерживать разговор на доступном тебе уровне.

Никита несколько секунд молчал, а потом негромко рассмеялся.

— Всё, признаю поражение. Ты не только красивая, но ещё и умная.

Я довольно откусила ещё кусочек сырника.

— То-то же. Продолжай в том же духе — у тебя наконец начало получаться правильно разговаривать с женщинами.

— Только с одной.

Улыбка появилась раньше, чем я успела её остановить. К счастью, по телефону он этого видеть не мог. Разговор звучал так легко и привычно, словно мы делали это годами: он звонил с работы, мы обменивались шутками, а между нами существовало совершенно понятное будущее.

— Алиса рядом?

Я посмотрела в гостиную. Дочь лежала животом на ковре и старательно укладывала пластиковую корову поверх козы в кузов грузовика.

— Рядом. Организовала нелегальную перевозку животных.

— Дай ей трубку.

Я включила громкую связь и позвала Алису. Она мгновенно бросила грузовик, подбежала и схватила телефон обеими ладошками.

— Папа!

После переключения на видеосвязь на экране появилось лицо Никиты. Он сидел на заднем сиденье машины, в белой рубашке и тёмном пиджаке. Увидев дочь, улыбнулся — коротко, но по-настоящему.

— Как дела, цыпленок?

Кажется, у Алисы появилось собственное папино прозвище. В его низком серьёзном голосе это звучало до смешного нежно. Сердце сжалось.

Алиса тут же начала показывать ему козу, корову и грузовик, прижимая каждую игрушку почти вплотную к камере. Никита слушал совершенно серьёзно, задавал вопросы и делал вид, что прекрасно понимает большую часть её объяснений.

Я ела сырник и смотрела на них. Вчерашние сомнения казались почти нелепыми. Ксения осталась неизвестной женщиной из прошлого, Мира — скучающей соседкой, которой захотелось почувствовать собственное превосходство. А Никита находился на экране моего телефона, разговаривал с нашей дочерью и время от времени переводил взгляд на меня.

— Во сколько вернёшься? — спросила я, когда Алиса снова убежала к игрушкам.

— Постараюсь к ужину. У меня несколько встреч. Позвоню тебе.

— Хорошо. Увидимся вечером.

Никита подмигнул мне в экран и отключился. Экран погас. Я ещё некоторое время держала телефон в руке. Что-то в последнем взгляде Никиты напомнило о прошедшей ночи. Та же непривычная серьёзность, словно он хотел сказать значительно больше, но в последний момент передумал.

Впрочем, у Азаматова сегодня были встречи, рабочие вопросы, заводы и пароходы. Возможно, мужчина просто мысленно составлял список людей, которых собирался уволить до обеда.

Я отложила телефон и вернулась к завтраку.

К обеду Ксения окончательно превратилась в далёкое и почти несущественное прошлое. После завтрака мы с Алисой вышли в сад. Погода оставалась тёплой, хотя в воздухе уже чувствовался приближающийся сентябрь. Дочь снова собирала камни, пыталась кормить ими пластиковую козу и периодически требовала, чтобы я катала грузовик по дорожке.

После прогулки мы вернулись в дом. Алиса поела, начала тереть глаза и капризничать. Я отнесла её наверх, переодела и уложила в кроватку. Всё шло прекрасно ровно до того момента, когда дочь огляделась и обнаружила отсутствие зайца.

— Зая, — потребовала она.

— Сейчас найдём.

Я проверила кроватку, заглянула под неё и подняла одеяло. Зайца не было.

— Подожди здесь, зайка. Мама быстро принесёт.

Алиса немедленно поднялась и вцепилась обеими руками в бортик.

— Зая!

— Да поняла я. Заяц объявлен в розыск.

Я вышла в коридор, заглянула в нашу спальню, проверила кровать, кресла и гардеробную. Потом спустилась в гостиную. Заяц не лежал ни возле игрушек, ни под диваном, ни в кузове грузовика, куда Алиса регулярно пыталась утрамбовать всё движимое имущество.

Вера тоже подключилась к поискам. Осмотрела кухню, столовую и даже заглянула в шкафчик, где хранились салфетки.

— Утром он точно был с ней, — сказала она. — Алиса принесла его, когда Никита Владимирович забрал её из кроватки.

— А потом?

— Он ненадолго заходил с ней в кабинет. Ему кто-то позвонил.

Наверху раздался возмущённый плач. Алиса явно поняла, что поисковая операция затягивается, а жизнь без зайца лишена всякого смысла. Я вернулась в детскую. Дочь уже стояла в кроватке, держась за бортик. По щекам катились крупные слёзы, нижняя губа дрожала.

— Зая-я…

— Сейчас найдём, доченька. Не плачь.

Я подняла её на руки. Алиса обхватила меня за шею и уткнулась мокрым лицом в плечо, продолжая жалобно повторять:

— Зая… Зая…

— Найдём твоего заю. Пойдём проверим папин кабинет. Возможно, заяц решил выкупить долю в холдинге.

Я понесла её по коридору. Кабинет находился на втором этаже, в дальнем крыле дома. Дверь оказалась закрыта, но не заперта. Я немного замешкалась перед ней. Никита никогда не запрещал мне входить, однако без него я здесь ещё не бывала. Это было исключительно его пространство: тёмное дерево, строгая мебель, большой стол возле окна и почти полное отсутствие вещей, не связанных с работой.

Я толкнула дверь и вошла. На столе стоял ноутбук, рядом лежали зарядка, несколько закрытых папок и аккуратная стопка документов. Всё выглядело так, будто Никита просто вышел несколько часов назад и собирался вернуться в любую минуту.

Заяц обнаружился на краю стола.

— Зая! — потребовала Алиса, протягивая обе руки.

— Вижу, малыш. Не кричи так, а то он снова испугается и уйдёт от нас.

Я подошла к столу. Алиса потянулась за игрушкой, задела ладонью закрытую серую папку, и та соскользнула на пол. Несколько листов вылетели из неё и разлетелись по ковру.

— Прекрасно, — пробормотала я. — Теперь папа нас обеих уволит.

Сначала я отдала дочери зайца. Она тут же прижала его к груди, но плакать почему-то не перестала. Всхлипывания стали тише, зато теперь Алиса уткнулась мокрым лицом мне в шею и крепко обхватила её руками.

Удерживая её одной рукой, я наклонилась и начала собирать документы. Большинство листов упало текстом вниз. Я быстро складывала их обратно, стараясь сохранить порядок, пока взгляд не зацепился за знакомую фамилию. Аверина Е. А.

Я замерла. Имя стояло в середине таблицы. Слева располагалась колонка «Связанный субъект», справа — несколько коротких формулировок: Личный контур кандидата. Вероятность актуализации — высокая. Потенциальный ущерб — существенный.

Внутри что-то неприятно оборвалось. Я прочитала ещё раз, уже медленнее, но смысл не изменился. Моё имя действительно находилось в документах Никиты. Рядом со словами «ущерб» и «кандидат».

— Мам!

Алиса дёрнула меня за волосы. Нижняя губа снова задрожала, и плач стал громче.

— Тихо, маленькая. Я здесь.

Я прижала её к себе и торопливо собрала оставшиеся листы. Последняя страница лежала отдельно. Наверху крупными буквами было напечатано: Личный и семейный контур. Рекомендуемый сценарий. Ниже снова мелькнула моя фамилия, но Алиса уже выгибалась у меня на руках и требовала немедленно покинуть кабинет вместе с найденным зайцем.

Я сложила бумаги в папку и вернула её на край стола. Не открыла. Даже не попыталась прочитать продолжение. Это были рабочие документы Никиты. Я увидела несколько строк совершенно случайно и не имела права искать остальные. Кроме того, на руках у меня рыдал ребёнок, которому следовало спать, а не участвовать в сборе компромата на собственную мать.

— Всё, уходим. Папины государственные тайны нас совершенно не интересуют.

Собственный голос прозвучал почти нормально. Я вышла из кабинета и закрыла дверь. До детской было всего несколько шагов, но увиденные формулировки продолжали стоять перед глазами.

Я уложила Алису и легла рядом. Дочь долго не могла успокоиться. То просила воды, то проверяла, не исчез ли снова заяц, то поднимала голову и сонно произносила:

— Мама.

— Здесь мама. Спи, зайка.

Она крепко держалась за мой палец, словно подозревала, что вслед за зайцем сбежать могу и я. Мне пришлось гладить её по спине, тихо напевать и несколько раз обещать, что никуда не уйду.

А сама всё это время думала о серой папке. Я убеждала себя, что это ничего не означает. В любой предвыборной стратегии наверняка рассматривают окружение кандидата. Возможно, рядом с моей фамилией объяснялось, как защитить меня от журналистов. Может быть, «существенным ущербом» называли вред, который новые публикации способны причинить мне.

Очень убедительно, Аверина. Особенно колонка «Связанный субъект».

Когда Алиса наконец уснула, я ещё несколько минут лежала рядом. Смотрела, как она прижимает зайца к груди, и пыталась убедить себя, что возвращаться в кабинет не стану.

Я случайно увидела одну строчку. Всего одну. Моё имя могло оказаться там по десятку причин. Возможно, политтехнологи Никиты предлагали вручить мне государственную награду за выдающуюся выдержку в отношениях с Азаматовым. Заслужила.

Нормальный человек дождался бы хозяина документов и задал прямой вопрос. Но нормальным человеком в нашей паре явно была не я.

Я осторожно убрала руку Алисы со своей груди и поднялась с дивана. Дочь пошевелилась, крепче обняла зайца, но не проснулась. Я сдвинула её ближе к спинке, поправила одеяло и уложила вдоль края дивана несколько подушек, чтобы она случайно не скатилась на пол.

До кабинета было меньше минуты. Я преодолела это расстояние значительно быстрее, чем успела придумать достойное оправдание. На этот раз дверь за собой закрыла. Серая папка лежала на столе точно там, где я её оставила. Никакого замка, сейфа или предупреждающей надписи. Просто рабочие документы Никиты, которые я совершенно точно не имела права читать. Но моё имя там уже было.

Я подошла к столу и открыла папку. На титульном листе стояло: Предварительная конфигурация избирательной кампании Н.В. Азаматова. Ниже — название консалтинговой группы, вчерашняя дата и пометка: рабочая версия. Для внутреннего использования.

Вот тебе и ничего серьёзного, Аверина. Именно это несколько часов обсуждали люди, приезжавшие к Никите вчера. Пока я занималась Алисой, ждала его и пыталась не думать о Ксении, в кабинете готовили его предвыборную стратегию.

«Ничего, с чем я не разберусь. Не буду забивать тебе голову».

Разумеется. Азаматов собирался в очередной раз разобраться со всем миром самостоятельно. Иногда мне казалось, что даже о конце света он сообщит уже после того, как лично договорится со Всевышним о переносе даты.

Документ оказался объёмным — почти тридцать страниц текста, таблиц и диаграмм. Он был посвящён не мне и даже не личной жизни Никиты.

Первые разделы касались его узнаваемости, деловой репутации и отношения потенциальных избирателей. Я перелистывала страницы, выхватывая отдельные строки. Управленческий опыт, финансовая независимость, масштаб реализованных проектов, способность принимать непопулярные решения.

В достоинства Азаматова политтехнологи записали примерно всё, что в обычной жизни делало общение с ним совершенно невыносимым.

Дальше перечислялись уязвимости: происхождение капитала, принадлежность к закрытой бизнес-элите, отсутствие политического опыта и низкая эмоциональная доступность. Последнее я перечитала дважды. Незнакомые люди за короткое время общения поняли то, на что у меня ушло несколько лет. Может быть, они действительно стоили своих денег.

Я перевернула ещё несколько страниц. Экономическая программа, благотворительные проекты, возможные оппоненты, целевые группы. Моё имя появилось ближе к концу — в разделе «Личный и семейный контур».

Сначала речь шла о разводе Никиты. Отсутствие публичного конфликта с бывшей супругой оценивалось положительно. Отдельно отмечалось, что Кристина давно находится в другом браке, имеет ребёнка и не заинтересована в возвращении к истории прежней семьи. Возобновление этой темы считалось маловероятным без нового информационного повода. Таким поводом, как выяснилось на следующей странице, являлась я.

Я медленно опустилась в кресло Никиты. В документе меня называли «связанным субъектом». Рядом с именем стояли оценки: высокая вероятность повторной актуализации, низкая управляемость информационного поля и существенный потенциальный ущерб.

Связанный субъект Аверина Екатерина Андреевна. Почти человек. Просто с некоторыми репутационными осложнениями.

Дальше коротко перечислялось почему. Многолетняя дружба с бывшей супругой Никиты. Возможность интерпретировать наши отношения как начавшиеся ещё во время их брака. Недавние публикации о мужчинах из списка «Форбс». Версия о сокрытии ребёнка от отца и последующем финансовом урегулировании. Подозрение в материальной заинтересованности.

Никто не называл меня шлюхой. Никто не обвинял прямо. Люди просто собрали всю грязь, которую обо мне написали, убрали оскорбления и перенесли в аккуратную таблицу. От этого почему-то стало ещё хуже. Чужое хамство можно было высмеять. Сухому анализу хотелось верить.

Я заставила себя читать дальше. Недавнее признание отцовства, по мнению авторов, могло усилить образ Никиты как зрелого и ответственного мужчины. Сам факт существования Алисы воспринимался преимущественно положительно — особенно при условии, что он будет демонстрировать участие в жизни дочери, не раскрывая обстоятельств её рождения. С Алисой всё было прекрасно.

Проблемы начинались с её матери. По результатам предварительных фокус-групп публичное подтверждение отношений со мной усиливало негатив среди женщин старше тридцати пяти лет и людей, чувствительных к темам социального неравенства, демонстративного потребления и двойных стандартов. Какая прелесть. Никогда не подозревала, что способна одним фактом своего существования испортить Азаматову отношения сразу с несколькими группами избирателей.

Под таблицей начинались рекомендации. Отцовство следовало подтверждать. Участие в жизни Алисы — подчёркивать. Характер отношений с матерью ребёнка — не комментировать. Для ответов прессе предлагалась короткая формулировка: «Никита Владимирович не обсуждает частную жизнь матери своей дочери». Матери дочери. Не его женщины, не человека, который жил в его доме и спал рядом с ним. Даже не Екатерины Авериной. Просто матери ребёнка.

Я перелистнула страницу. Политтехнологи рекомендовали исключить совместные публичные появления, интервью, домашние съёмки и любую возможность использовать меня в семейном позиционировании кандидата.

Отдельный пункт касался Барвихи. Если информация о совместном проживании станет публичной, моё присутствие в доме следовало объяснять временной мерой безопасности после утечки адреса Алисы.

Я перечитала предложение. Временная мера. И ведь это не было ложью. Именно поэтому Никита перевёз нас сюда. Возле моего подъезда появились журналисты, и он решил, что дочь больше не должна там оставаться.

Просто за последние недели я успела придать этому переезду совершенно другой смысл. Привыкла к своим платьям рядом с его рубашками. К Алисиным игрушкам на лестнице. К завтракам втроём и к тому, что Никита даже после самого тяжёлого дня сначала заходил в детскую, а уже потом шёл переодеваться. Перестала воспринимать этот дом как место, принадлежавшее его прошлой семье. Незаметно решила, что он становится нашим.

Следующий подраздел назывался «Долгосрочная конфигурация семейного образа». Я почему-то сразу поняла, что читать его не хочу. Но взгляд уже скользнул по первым строчкам. В случае публичного позиционирования постоянного партнёра политтехнологи рекомендовали женщину с низкой медийностью, нейтральным цифровым следом и самостоятельным профессиональным статусом. Отдельно отмечалось отсутствие конфликтной биографии и любых пересечений с предыдущим браком кандидата.

Под это описание подходила почти любая приличная женщина. Кроме меня. Имя Ксении возникло в голове само. Очень приятная девушка. Спокойная, умная, прекрасно понимала образ жизни Никиты. Все думали, что она задержится. Только это я о ней и знала. Не спросила Никиту, кем она была, как часто появлялась в этом доме и почему перестала приезжать. Сделала вид, что мне безразлично. Я никогда не выясняла имена бывших женщин и не собиралась начинать сейчас. Но неизвестная Ксения внезапно идеально соответствовала описанию женщины, которую следовало поставить рядом с будущим губернатором.

Последняя строка оказалась самой короткой: «Публичное позиционирование Е. А. Авериной в качестве постоянного партнёра кандидата не рекомендуется».

Я замерла. Несколько секунд слова не складывались в предложение. Я замечала отдельные буквы, пробелы и точку в конце, но смысл словно отказывался доходить до сознания. Потом прочитала снова. И ещё раз. Что-то тёплое коснулось щеки. Я машинально провела по ней пальцами и только тогда увидела влагу на коже.

Прекрасно. Я уже плакала, хотя ещё даже не успела решить, насколько именно меня унизили. Вторая слеза сорвалась с ресниц и упала прямо на лист, расплывшись возле моей фамилии. Я торопливо промокнула бумагу ладонью, испугавшись не собственной реакции, а того, что Никита заметит след. Получилось только хуже: тонкая серая тень осталась между строчками.

Я зло стёрла влагу с лица. Рыдать в кабинете Азаматова над рекомендациями незнакомых людей было настолько жалко, что хотелось немедленно уволить себя из собственной жизни. Но слёзы продолжали собираться в глазах, и буквы снова начали расплываться.

Я отвернулась к окну и несколько раз глубоко вдохнула. В кабинете было тихо. За окнами двигались ветви деревьев, из сада доносился далёкий шум воды. В доме продолжалась обычная жизнь, а я сидела в кресле Никиты и смотрела на собственное имя, превращённое в препятствие на пути к его будущему. Дышать стало тяжело.

Вчера уставший Азаматов уснул почти сразу, едва лёг рядом. А ночью я проснулась от того, что он заворочался и провёл ладонью по простыне, словно искал меня. Нащупал, сразу придвинулся ближе и обхватил поперёк талии. Уткнулся лицом в мои волосы, глубоко вдохнул и снова уснул, так и не разжав рук.

Мне хотелось верить, что это и есть любовь. Просто Никита не умел говорить о чувствах и показывал их единственным доступным ему способом. Телом, заботой, приказами, от которых хотелось его придушить, и бесконечным «моя». Но я уже однажды находила любовь в каждом его прикосновении и ошиблась. Возможно, сейчас происходило то же самое.

Я быстро перевернула страницу, словно там могло находиться продолжение, меняющее смысл прочитанного, но ничего такого не было. В самом конце документа обнаружилась короткая пометка: «Предлагаемые сценарии подлежат обсуждению с кандидатом. Решения по итоговой конфигурации не зафиксированы».

Я долго смотрела на неё. Решения не зафиксированы. Значит, Никита ещё ничего не утвердил. Но и не отказался. Несколько часов обсуждал с этими людьми собственное будущее, выслушивал их рекомендации, а потом оставил папку на столе без единой пометки.

Возможно, окончательный выбор ему только предстояло сделать. От этой мысли стало ещё хуже. Потому что в предложенном политтехнологами будущем для Алисы нашлось место. Для меня — нет. Дочь Никиты следовало признать, показывать журналистам и использовать как доказательство его зрелости и ответственности. Её мать рекомендовалось оставить за пределами кадра, а со временем заменить женщиной, которая лучше подходила будущему губернатору.

«Только с одной», — сказал Никита утром. Несколько часов назад я улыбалась, слушая его голос, и верила, что этой единственной женщиной являюсь я. Теперь передо мной лежал документ, в котором подробно объяснялось, почему меня быть не должно.

Никита называл меня своей женщиной. Однажды — любимой. Заботился, ревновал, защищал, решал мои проблемы и без спроса перевозил вещи в свой дом. Вёл себя так, словно давно всё решил за нас обоих. Но папка оставалась на его столе.

Можно было позвонить ему прямо сейчас. Спросить, что происходило вчера в этом кабинете и какое решение он собирался принять. Никита бы ответил. Возможно, разозлился из-за прочитанных документов. Потом наверняка велел не забивать голову ерундой, сообщил, что сам со всем разберётся, и потребовал дождаться его возвращения.

А я снова позволила бы его уверенности заменить ответ. Нет. Я не собиралась спрашивать мужчину, достаточно ли хороша, чтобы он выбрал меня перед избирателями, сотрудниками и всем остальным миром. Не хотела слушать объяснения, полученные только потому, что сама нашла папку и потребовала определиться.

Если Никита действительно видел меня частью собственного будущего, он должен был решить это сам. А если ещё не решил, я не собиралась жить в его доме и ждать, пока незнакомые люди помогут ему выбрать более подходящую женщину.

Я закрыла папку и положила её на прежнее место. Несколько раз поправила, выравнивая по краю стола, пока не заметила, что пальцы дрожат.

То, что я собиралась сделать, было несправедливо. Я прочитала чужой документ и собиралась уехать, даже не спросив Никиту, что произошло в этом кабинете. Всё понимала. Знала, что должна дождаться его и поговорить. Но впервые решила быть несправедливой к нему, а не к себе.

Я любила Никиту. Именно поэтому больше не могла продолжать жить рядом, каждый день убеждая себя, что его молчание тоже означает любовь. Мне было мало. Я заслуживала не прятаться за определениями «мать ребёнка» и «моя женщина. Я заслуживала любви, произнесённой вслух. И впервые не стала ругать себя за то, что хотела слишком многого.

Я вышла из кабинета и тихо прикрыла дверь. Я не собиралась снова исчезать, менять страну или лишать Никиту дочери. Он мог видеть Алису в любое время — оставался её отцом независимо от того, что происходило между нами. Но я не могла продолжать жить в его доме и делать вид, что мы уже стали семьёй, пока в соседнем кабинете лежал план его будущего, в котором для меня не нашлось места.

Я вошла в спальню и остановилась. Пока мы гуляли, горничные успели убрать комнату. Постель была застелена, подушки лежали безупречно ровно, на прикроватной тумбочке не осталось ни стакана, ни зарядки. Исчезли все следы прошедшей ночи. Только мой телефон лежал там, куда я сама положила его после разговора с Никитой.

Комната снова выглядела так, словно принадлежала одному мужчине. Мои босоножки всё ещё стояли возле кресла, косметика занимала половину ванной, а за дверями гардеробной платья висели рядом с его рубашками и костюмами.

Я направилась туда. Два чемодана, с которыми приехала, лежали на верхней полке. Доставать оба не стала. Сняла один, положила на банкетку и открыла.

Самое необходимое. Так сказал Никита три недели назад, когда распорядился перевезти нас в Барвиху. Тогда я набила два чемодана платьями, туфлями, шёлковыми халатами и откровенным бельём, словно собиралась не прятаться от журналистов, а проводить полномасштабную операцию по соблазнению Азаматова с ежедневной сменой образов.

Теперь для возвращения домой хватало одного. Я сняла с вешалок джинсы, несколько футболок, два платья. Сложила бельё, достала косметичку и зарядку для телефона. Двигалась быстро и сосредоточенно, не позволяя себе задумываться над каждой вещью.

Получалось плохо. Чёрное платье висело между двумя костюмами Никиты. На нижней полке стояли туфли, которые он без моего ведома отправил забрать с Малой Бронной. В ящике лежало бельё, купленное уже после переезда и предназначенное исключительно для того, чтобы Азаматов терял остатки своего безупречного самообладания.

Я взяла тонкий кружевной комплект, но так и не положила в чемодан. Ткань выскользнула из пальцев и осталась лежать на краю ящика.

Первая слеза упала на сложенную футболку. Я раздражённо вытерла щёку и продолжила собираться. Вторая скатилась почти сразу. Потом ещё одна.

— Да прекрати, — тихо приказала я себе.

Не помогло. Я опустилась на банкетку перед раскрытым чемоданом и закрыла лицо руками. Всего на несколько секунд. Разреветься по-настоящему себе не позволила, но слёзы всё равно проходили между пальцами и падали на колени. Потому что теперь действительно уходила. Не из чужого дома, куда Никита привёз меня против воли. Не от мужчины, с которым просто спала. Я уходила из комнаты, которую успела считать нашей. От человека, которого любила. Из жизни, к которой привыкла значительно быстрее, чем имела право. И не знала, вернусь ли.

Я заставила себя подняться, умыла лицо холодной водой и продолжила складывать вещи. В чемодан отправилось только самое необходимое. Остальное оставила. Не потому, что собиралась вернуться. Просто забрать всё означало признать, что это действительно конец. А произнести это даже мысленно я пока не могла.

Закончив со своими вещами, я достала большую сумку Алисы. Положила её рядом с чемоданом и направилась в детскую.

Дочь всё ещё спала. Лежала на боку, прижав зайца к груди, и едва заметно шевелила губами. Я постояла возле дивана, потом открыла шкаф и начала доставать одежду. Несколько комплектов, пижаму, подгузники, крем, расчёску. Большую часть игрушек решила оставить. Всё это покупал Никита, и Алиса всё равно будет приезжать сюда к отцу.

Она не уходит из этого дома. Ухожу только я. От этой мысли снова защипало глаза. Я быстро отвернулась к шкафу, сложила вещи на руку и вернулась в спальню.

Снизу донёсся глухой звук закрывшейся двери. Я замерла. Наверное, кто-то из персонала. В этом доме постоянно кто-нибудь появлялся и исчезал почти бесшумно: охрана, водитель, управляющий, сотрудники Никиты. Через несколько секунд послышался мужской голос. Низкий, слишком знакомый. Сердце ударило о рёбра. Нет. Он должен был находиться в городе. У него встречи. Он сам сказал, что постарается вернуться только к ужину.

Я торопливо бросила детские вещи в сумку и потянулась к молнии чемодана. Пальцы внезапно перестали слушаться. Бегунок зацепился за ткань, я дёрнула сильнее.

В коридоре раздались шаги. Тяжёлые, уверенные. Они приближались. Я выпрямилась ровно в тот момент, когда в дверях гардеробной появился Никита. На нём были белая рубашка и тёмные брюки. Пиджак он, видимо, оставил внизу, галстук немного ослабил. В одной руке держал синюю папку с документами.

Сначала Никита посмотрел на меня. Потом на раскрытый чемодан. Его лицо изменилось не сразу. На несколько мгновений стало совершенно неподвижным, будто он просто не понял увиденного. Затем взгляд медленно прошёлся по сложенным вещам, открытым ящикам и сумке Алисы.

В кабинете Азаматова я прочитала о его низкой эмоциональной доступности. Сейчас могла лично подтвердить вывод политтехнологов. На лице Никиты не отразилось ничего — только пальцы, державшие папку, сжались сильнее.

— Куда собралась?

Голос прозвучал слишком спокойно. Я заставила себя отвернуться к чемодану.

— Домой.

— Ты дома.

— Нет, Никита. Я у тебя дома.

Несколько секунд он молчал, будто действительно пытался понять разницу.

— И что это меняет?

Я невесело усмехнулась.

— Для тебя, видимо, ничего.

Никита вошёл в гардеробную и положил папку на банкетку возле двери.

— Я разговаривал с тобой утром. Всё было нормально. Что произошло за эти несколько часов?

— Ничего не произошло. Я просто решила вернуться на Малую Бронную.

Я взяла лежавшую на краю ящика кофту, аккуратно сложила её и убрала в чемодан. Никита проследил за каждым моим движением.

— Почему?

— Потому что это мой дом. А здесь мы с Алисой живём уже три недели. Думаю, срок временного проживания можно считать оконченным.

Его взгляд стал тяжелее.

— Что за бред, Катя?

— Никакого бреда. Возле моего дома уже наверняка стало тише. Журналисты получили фотографии, написали статьи и нашли новые темы. Причина, по которой ты перевёз нас сюда, исчезла.

— Я перевёз вас не на три недели.

Я остановилась и повернулась к нему.

— Тогда на сколько? На месяц? До конца кампании? Пока журналисты не потеряют интерес? Или пока твои политтехнологи не найдут более подходящую конфигурацию семейного образа?

Никита замер. Всего на секунду, но я заметила. Его взгляд медленно переместился с моего лица на дверь гардеробной, словно за стенами находился кабинет и лежащая там серая папка.

— Ты читала документы.

Это был не вопрос.

— Случайно увидела своё имя.

— И решила прочитать всё остальное?

— Да.

— Чужие рабочие документы.

— Если в чужих рабочих документах анализируют мою жизнь, называют меня связанным субъектом и существенным потенциальным ущербом, думаю, я имею право знать.

На скулах Никиты проступили желваки.

— Не имеешь и в мой кабинет без разрешения больше не заходишь.

Боль мгновенно сменилась злостью.

— Не переживай. Через полчаса я вообще покину твой дом и больше не буду представлять угрозу ни кабинету, ни бумагам, ни драгоценной кампании.

Я потянулась к крышке чемодана, но Никита оказался рядом раньше. Большая ладонь легла сверху, не позволяя закрыть.

— Никуда ты не поедешь.

Я медленно подняла на него глаза.

— Убери руку.

— Нет.

— Азаматов…

— Я сказал: ты никуда не поедешь.

— А я, кажется, уже объясняла, что больше не живу по твоим приказам.

— Ты вообще поняла, что прочитала?

— Прекрасно поняла.

— Нет. Если бы поняла, сейчас не собирала бы чемодан.

— Там всё написано достаточно понятно. Алису показывать выгодно. Её мать лучше не комментировать. Совместные фотографии исключить. Моё присутствие здесь объяснять временными мерами безопасности. В будущем рядом с тобой должна находиться женщина с нейтральной репутацией, самостоятельной профессией и отсутствием связи с предыдущим браком. — Я горько усмехнулась. — Поразительное совпадение. Мне не подходит ни один пункт.

Никита смотрел на меня так, словно с каждой фразой злился всё сильнее.

— Это рабочая версия. Мне её принесли вчера.

— Я знаю.

— Тогда дочитала до конца?

— Там было написано, что решения не зафиксированы.

— Именно.

— И что это меняет?

— Всё, блядь.

Никита резко убрал руку с чемодана и отошёл на шаг. Провёл рукой по лицу, словно пытался взять себя в руки, но взгляд становился только тяжелее.

— Я до позднего вечера объяснял этим кретинам, куда они могут засунуть весь раздел о тебе и Алисе вместе со своими фокус-группами.

Я замерла, всё ещё сжимая в руках край футболки.

— Что?

— Ты действительно решила, что несколько нанятых мной людей способны определять, кто будет жить в моём доме и находиться рядом со мной?

— Это не просто люди. Они отвечают за твою кампанию.

— Они отвечают за то, за что я им плачу. Анализируют цифры, просчитывают риски и дают рекомендации. Решения принимаю я.

Каждое слово он произносил отчётливо и жёстко. Так, наверное, Никита разговаривал с людьми, которые забывали, кому принадлежит последнее слово.

— С первого раза меня, разумеется, не услышали, — продолжил он. — Пришлось повторить. Алиса — моя дочь. Ты — моя женщина. Вы живёте в моём доме, и прятать вас ради нескольких процентов я не собираюсь.

— Но если это действительно повредит…

— Мне плевать.

Он шагнул ко мне. Между нами снова почти не осталось расстояния.

— Мне плевать, сколько процентов я потеряю. Плевать, что напишут журналисты и какие выводы сделают люди, которые понятия не имеют, что происходит в моей жизни. Я не собираюсь менять свою семью на более удобную для избирателей картинку.

Я смотрела на него и боялась даже пошевелиться.

— Если они не способны построить кампанию с учётом того факта, что у меня есть любимая женщина и дочь, значит, я найму других политтехнологов. Если не справятся и они — у меня не будет стратегии. А если выбор действительно встанет между вами и кампанией, у меня не будет кампании.

— Никита…

— Я ещё не закончил. Молчать.

Его большая ладонь снова легла на крышку чемодана.

— Ты никуда не поедешь. Не потому, что я запрещаю тебе выйти из дома. А потому, что причина, по которой ты собираешься уйти, существует только в твоей голове. Никто не вычёркивал тебя из моей жизни, Катя. И никому — включая тебя — я не позволю сделать это за меня.

Несколько секунд я молча смотрела на него. После всего, что он сказал мне должно было стать легче. На этот раз стало. Не сразу. Сначала внутри ослабло что-то тяжёлое, сдавливавшее грудь, потом я впервые смогла нормально вдохнуть.

— Почему ты мне не рассказал?

— Потому что это была рабочая встреча. Мне принесли предложения, я их отклонил. Вопрос был закрыт.

— Для тебя.

— Для всех.

— Нет, Никита. Я о нём даже не знала.

— И не должна была. — Он раздражённо провёл ладонью по волосам. — Я не рассказываю тебе о каждой бестолочи, которая приносит мне плохую идею. Особенно если через пять минут эта идея отправляется в мусор.

Я опустила глаза на чемодан. Теперь лежавшие внутри вещи выглядели особенно нелепо.

— Посмотри на меня.

От его голоса внутри всё сжалось. Я промолчала и упрямо продолжила смотреть на вещи.

— Не командуй мной.

— Тогда прекрати рассматривать собственное бельё и объясни, какого чёрта ты решила, что я соглашусь от тебя отказаться. Я кажется тебе уже говорил по этому поводу еще на Малой Бронной.

Никита стоял напротив, уперев ладони в край чемодана. На лице почти ничего не отражалось, но напряжённые скулы и тяжёлый взгляд выдавали, каких усилий ему стоило сохранять спокойствие.

— Я увидела готовую стратегию. Я не знала, согласился ты или нет.

— Могла спросить. Рот придуман именно для этого.

— Могла.

В его глазах мелькнула злость. Не громкая, не вспыхнувшая внезапно — тяжёлая, сдерживаемая, от которой становилось не по себе.

— Но предпочла собрать вещи.

— Да.

— Забрать Алису и снова уехать.

На слове «снова» его голос изменился. Стал ниже и глуше.

— На Малую Бронную. Я не собиралась улетать в Америку.

— Мне от этого должно стать легче?

Я подняла голову. В его лице было столько холодной злости, что любой другой человек уже начал бы осторожно отступать к двери. Но под злостью я увидела страх. Настоящий, едва заметный и оттого ещё более страшный.

— Я не собиралась мешать тебе видеть Алису. Ты её отец.

— Речь сейчас вообще не об Алисе. Причём тут она?!

Никита произнёс это резко, почти зло. Я замерла.

— В документе она оставалась, — сказала я после короткой паузы. — Твоя дочь, правильное отцовство, семейные фотографии без её матери. Алиса вписывалась в твою жизнь. Я — нет.

— Поэтому ты решила исчезнуть из неё самостоятельно?

— Я решила вернуться в свою квартиру.

— Как ты любишь говорить, это не ответ.

Я отвернулась, но Никита взял меня за подбородок и заставил снова посмотреть на него.

— Отвечай, я сказал.

— Потому что испугалась, ясно тебе? — Голос предательски дрогнул. — За несколько недель я поверила, что всё действительно может быть так просто. Мы живём вместе, Алиса называет тебя папой, ты возвращаешься к нам каждый вечер. А потом я увидела своё имя рядом со словами «потенциальный ущерб» и поняла, что понятия не имею, что произойдёт, когда тебе действительно придётся выбирать между мной и всем остальным.

Никита долго смотрел на меня.

— Я уже выбрал.

— Теперь я знаю.

— Нет. Ни хрена ты не знаешь, если после трёх строчек, написанных посторонними людьми, собираешь чемодан.

Его большой палец жёстко прошёлся по моему подбородку. Он отпустил моё лицо и отошёл к окну. Несколько секунд стоял ко мне спиной, затем повернулся.

— Ты моя любимая женщина, Катя. Я уже говорил тебе это.

— Говорил.

— Очевидно, недостаточно понятно.

Он вернулся и остановился совсем близко.

— Тогда слушай внимательно. Я люблю тебя, Катя. Очень.

Я перестала дышать. Никита смотрел прямо на меня. Не отводил глаз, не пытался смягчить сказанное привычной усмешкой. Произнёс спокойно, почти жёстко, словно это было не признание, а окончательное решение, которое больше не подлежало пересмотру.

— Не из-за Алисы. Не потому, что ты живёшь в моём доме. И не потому, что сейчас пытаешься из него уйти. Я люблю именно тебя, Катя. И это началось задолго до того, как ты поселилась здесь.

Его ладонь легла на мою шею. Пальцы сомкнулись на затылке, удерживая на месте, а взгляд впился в мой — тяжёлый, прямой, не позволяющий отвернуться.

— Если мне действительно придётся выбирать между тобой и всем остальным, всё остальное подстроится. Не ты.

Я смотрела на него, чувствуя, как внутри болезненно сжимается что-то тёплое. Глаза снова защипало.

— И давно?

Пальцы на моей шее сжались сильнее. На этот раз Никита ответил не сразу.

— Давно.

— Насколько?

Несколько секунд он молча смотрел на меня.

— Значительно дольше, чем должен был.