Глава 5. Это моя дочь?

Слова Виктории не сразу дошли до смысла. Сначала они просто ударили — холодно, точно, туда, где у Алины и без того все уже было натянуто до предела. Только через секунду, через две, когда внутри вместо ярости поднялась настоящая, липкая тревога, смысл встал на место и от этого стало еще хуже.

— Что вы сказали? — очень тихо спросила она.

Виктория не отвела взгляда.

— То, что ты и сама понимаешь. Если Максим узнает правду, все полетит к черту.

— Правду? — Алина почувствовала, как пальцы сами собой сжимаются в кулак. — Вы сейчас о чем? О той правде, которую вы когда-то так старательно мне подсовывали по кускам? Или о новой?

Улыбка Виктории исчезла. Лицо стало серьезнее, жестче.

— Не надо делать вид, что ты ничего не слышишь между строк. Он уже почти дошел. А когда Максим доходит до конца, он не останавливается.

— Тогда, может быть, это именно то, чего вы боитесь? — резко спросила Алина. — Что он наконец дойдет до конца не там, где вам удобно?

Виктория чуть прищурилась.

— Я боюсь не за себя.

— Конечно.

— За ребенка, — спокойно поправила она.

Алина коротко усмехнулась. Не весело — от усталости и злости.

— Не смейте даже произносить это таким тоном. Вы не имеете к моей дочери никакого отношения.

— Зато Максим может получить. И быстрее, чем ты думаешь.

Эта фраза прозвучала слишком уверенно. Слишком по-живому. Алине вдруг стало тесно в груди.

— Что вы хотите? — повторила она уже глуше.

— Чтобы ты не играла. Не провоцировала. Не доводила до точки, где он начнет действовать не как бывший муж, а как человек, который считает, что у него что-то отняли.

— У него ничего не отнимали.

Виктория склонила голову набок.

— Серьезно?

В ее голосе было столько яда, что у Алины перед глазами на секунду потемнело.

— Если вы сейчас пытаетесь изображать заботу, у вас плохо получается.

— А я не забочусь о тебе, — без всякой мягкости ответила Виктория. — Я просто знаю мужчин вроде Максима. Им нельзя давать то, что они уже внутренне признали своим.

— Хватит, — отрезала Алина.

Она сама не заметила, как приблизилась вплотную. Между ними теперь оставалось полшага. Запах дорогих духов Виктории ударил в виски так же остро, как когда-то, в той прошлой жизни, когда Алина впервые почувствовала его на чужой рубашке.

— Вы уже один раз влезли в мою семью, — сказала она тихо, почти шепотом. — Второго раза не будет.

Виктория выдержала ее взгляд. Ни на миллиметр не отступила.

— Ошибаешься. Второй раз уже начался.

Дверь в туалет открылась. Вошли две сотрудницы, переговариваясь о чем-то будничном, и сразу замолчали, увидев их. Виктория мгновенно вернула на лицо вежливую, нейтральную маску.

— Подумай о том, что я сказала, — бросила она так, будто речь шла о файле для согласования. — И не трать время на гордость, если хочешь что-то сохранить.

Она вышла, даже не обернувшись.

Алина несколько секунд стояла неподвижно, глядя на закрывшуюся дверь. В зеркале отражалось ее собственное лицо — белое, слишком собранное, с глазами, в которых уже не было ни одной спокойной мысли.

Она хотела только одного: уйти. Не из туалета — из всего этого дня, из этого холдинга, из этого мира, где прошлое почему-то снова получало право решать за нее, с кем говорить, чего бояться и кого защищать.

Но вместо этого Алина открыла кран, подставила ладони под холодную воду и заставила себя сделать вдох.

Потом еще один.

Потом вернулась в коридор.

Максим ждал ее у окна рядом с переговорной.

Не демонстративно. Не так, чтобы это выглядело сценой. Просто стоял, убрав одну руку в карман брюк, и смотрел на нее с той слишком спокойной внимательностью, от которой у нее внутри тут же поднялось раздражение.

— Что она тебе сказала? — спросил он.

Ни “добрый день”. Ни “можно на минуту”. Сразу в точку.

Алина остановилась в нескольких шагах.

— Вы теперь следите, кто со мной разговаривает?

— Я видел, что ты вышла за ней.

— И?

— И вернулась такой, будто тебе снова стало нечем дышать.

Она почти усмехнулась.

— Вам кажется.

— Мне редко кажется.

Он сделал шаг ближе. Тоже без резкости, без открытого давления, но воздух снова изменился. Это бесило сильнее всего — как мало ему требовалось, чтобы подчинить себе пространство.

— Что она тебе сказала, Алина?

— Ничего, что касалось бы работы.

— Тогда почему ты так выглядишь?

У нее дернулся уголок рта.

— А как именно я выгляжу, Максим Андреевич?

Он замолчал на секунду, и в этой короткой паузе было куда больше, чем в прямом ответе.

— Плохо, — сказал он наконец.

Это слово, неожиданно простое, чуть не выбило почву у нее из-под ног. Не потому, что было нежным. Потому, что он произнес его без насмешки и без холодной деловитости.

Алина тут же собралась.

— Спасибо за наблюдение. У меня много работы.

Она попыталась пройти мимо, но Максим перехватил ее за локоть. Не грубо. Не больно. Но так, что она остановилась.

— Я не закончил.

Это прикосновение обожгло сильнее слов.

— А я — закончила, — ответила она и выдернула руку.

На этот раз он не удерживал. Только взгляд стал темнее.

— Ты думаешь, я не вижу, что происходит?

— А что происходит? — резко спросила Алина. — Давайте, скажите. Вам ведь нравится складывать факты.

— Я и складываю.

— И как? Получается?

— Уже почти.

От этих слов в животе похолодело.

— Тогда, может быть, не будете мучить меня загадками? — тихо сказала она. — Или вам приятнее ходить вокруг да около, как тогда?

Лицо Максима застыло.

— Не начинай.

— Почему? Потому что вам неудобно вспоминать? Мне тоже.

По коридору прошла Ирина Павловна с папками, кивнула им и, кажется, ничего не заметила. Или сделала вид, что не заметила. Алина дождалась, пока она скроется за дверью отдела, и только тогда снова посмотрела на Максима.

— Вы хотели что-то по делу?

— Да, — ответил он. — Через пять минут ко мне.

— У меня сейчас согласование с…

— Перенесут.

— Вы не можете каждый раз…

— Могу, — спокойно перебил он. — И буду, пока не получу ответы.

Она знала этот тон. Когда-то он означал, что спорить бесполезно. Сейчас — что спорить слишком опасно, потому что именно опасность уже делала его особенно тихим.

— Это рабочая встреча? — спросила Алина.

Максим удержал ее взгляд.

— А это зависит от того, что ты мне скажешь.

Она пришла в его кабинет ровно через пять минут.

Не из послушания. Из трезвого понимания, что убегать больше нельзя. После клиники, после карты, после Виктории, после этой липкой, почти осязаемой трещины, идущей по всем ее защитам, время для уклончивых ответов кончалось.

Секретарь подняла глаза, но ничего не сказала. Видимо, уже привыкла к тому, что новая сотрудница подозрительно часто оказывается у генерального.

Максим закрыл дверь сам.

Щелчок замка прозвучал слишком громко.

Кабинет был просторным, строгим, почти стерильным. Панорамные окна, темное дерево, стекло, точные линии мебели, запах кофе и дорогой бумаги. И во всем этом — он, слишком собранный, слишком чужой и одновременно слишком знакомый.

Алина остановилась у стола.

— Я пришла.

— Вижу.

Он не сел. И ей не предложил. Несколько секунд молча смотрел на нее, будто сравнивал с чем-то, что уже давно не укладывалось в прежнюю картину мира.

— Кто отец Сони?

Вопрос прозвучал без подготовки. Без захода. Прямо.

Алина ощутила, как от лица отливает кровь.

— Вы с ума сошли?

— Нет. Впервые за последние двое суток я, кажется, становлюсь слишком вменяемым.

— Я не обязана отвечать.

— Обязана.

— С чего вдруг?

Он подошел ближе. На этот раз уже без попытки маскировать давление деловым тоном.

— С того, что я видел твою дочь. С того, что я видел дату рождения. С того, что я достаточно хорошо помню, когда именно ты ушла. И с того, что ты врешь мне уже вторые сутки одним только лицом.

Ее пальцы сами собой сжались.

— Какое вам вообще дело до того, с кем я жила после развода?

— После?

Он остановился почти вплотную. Не касаясь. Но ей вдруг стало невозможно мало воздуха.

— Ты сама понимаешь, что сейчас сказала?

— Я понимаю только одно, — выговорила она. — Вы переходите границы.

— Границы? — Он усмехнулся без улыбки. — Ты принесла мне на работу ребенка, в котором половина моих черт. Ты оставила мне в руках карту с датой, от которой у меня до сих пор гудит в голове. И после этого говоришь о границах?

— Я не приносила вам ребенка!

— Правда? Тогда откуда я знаю, как она хмурится, когда ей больно?

Эта фраза выбила ее сильнее, чем прямой вопрос об отцовстве. Слишком живая. Слишком не по правилам.

— Не смейте, — прошептала Алина.

— Что именно? Смотреть? Считать? Понимать?

— Делать вид, что вам есть право.

— А если есть?

Он сказал это так негромко, что стало по-настоящему страшно.

Алина попятилась. Максим шагнул следом. Спиной она почти сразу почувствовала холод стены — гладкой, безжалостно ровной.

Вот оно. Не красивое выражение. Буквально.

Он не прижал ее руками. Не схватил. Но загнал в угол вопросами, взглядом, своей молчаливой, неотступной уверенностью. Так, что отступать стало некуда.

— Это моя дочь? — спросил Максим.

Мир сузился до этих четырех слов.

Алина смотрела на него снизу вверх и не узнавала сразу оба лица — ни его, ни свое. У него на скулах ходили желваки, взгляд стал почти черным, и под всей этой внешней сдержанностью билось что-то до боли живое, незащищенное. У нее же, кажется, впервые за все годы развода не осталось сил держать привычную оборону.

— Отойдите, — сказала она.

— Ответь.

— Я не обязана.

— Обязана.

— Почему? Потому что вы так решили? Потому что вы опять считаете, что можете вломиться в мою жизнь и потребовать отчет?

Он резко выдохнул.

— Я не вламываюсь. Я пытаюсь понять, почему женщина, с которой я прожил несколько лет, скрыла от меня ребенка.

Слово “ребенка” ударило ее в грудь.

— Не надо говорить так, будто вы уже все решили.

— Тогда разубеди меня.

Она молчала.

Максим смотрел не отрываясь. И это уже не было похоже ни на допрос, ни на рабочую разборку. Это было хуже. Гораздо хуже. Потому что за каждым его вопросом стояло не только подозрение. Там уже был страх. Почти ярость. И какая-то страшная, невозможная надежда, которую он сам, кажется, еще не успел признать.

— Кто отец? — повторил он.

— Вам правда нужен список? — огрызнулась Алина.

Он побледнел. Совсем чуть-чуть. Но этого хватило.

— Не надо, — сказал он тихо. — Не надо сейчас лгать так дешево.

— А как мне лгать? Красиво?

— Лучше вообще не лги.

Она закрыла глаза на секунду.

Виктория. Ее холодный голос. “Если он узнает, ты уже ничего не удержишь”. “Максим не должен узнать, кто отец девочки”.

И сам Максим — напротив. Слишком близко. Слишком реально. Тот самый человек, который однажды уже сделал ей так больно, что она собирала себя по осколкам. Тот самый, от кого она прятала Соню не только из страха. Из злости. Из гордости. Из памяти о том, как легко он тогда поверил в худшее, как легко отпустил, как холодно сказал ей остаться взрослыми людьми.

И тот же самый человек, который вчера опустился на колени на мраморный пол перед плачущей Соней, а сегодня стоял перед Алиной так, будто от ответа зависело что-то большее, чем его самолюбие.

— Почему ты молчала? — спросил он уже совсем другим голосом. Ниже. Хриплее. — Почему, если это правда, ты молчала пять лет?

Она открыла глаза.

— Потому что вы не спросили, — сорвалось первым.

Он отшатнулся так, будто это уже был ответ.

Но Алина не остановилась. Слишком долго все это сидело внутри мертвым камнем. Слишком много лет она носила в себе и ребенка, и обиду, и страх, и ту последнюю сцену, после которой казалось, что говорить больше не о чем.

— Потому что, когда я уходила, вы уже все про меня решили, — сказала она, чувствуя, как дрожит голос и как поздно уже пытаться его удержать. — Потому что вы смотрели на меня так, будто я вам противна. Потому что у вас всегда были факты, Максим. Чужие слова. Чужие доказательства. Чужие выводы. А мне вы тогда не поверили ни на секунду.

— О чем ты…

— О том, что я была беременна, когда подписывала развод.

Тишина стала оглушительной.

Максим не пошевелился. Только взгляд изменился так резко, что у нее самой внутри все оборвалось.

— Повтори, — сказал он.

— Нет.

— Повтори.

— Зачем? Вам нужно еще раз услышать, как вы все разрушили?

Он сделал движение, будто хотел коснуться ее лица, но остановился в нескольких сантиметрах. Пальцы дрогнули и сжались в кулак.

— Это моя дочь? — спросил он в третий раз. И теперь это уже не было требованием. Это было почти мольбой, от которой ей самой стало больно.

Алина смотрела на него и впервые за долгое время видела не только того мужчину, которого ненавидела. Видела того, кого когда-то любила так сильно, что после этого любовь долго казалась ей унижением.

И вдруг поняла: дальше прятать бессмысленно.

Не после карты. Не после лица Сони в его взгляде. Не после Виктории, которая уже лезла туда, куда не имела права. Не после того, как вся ложь стала опаснее правды.

Она медленно выдохнула.

Губы пересохли.

— Да, — сказала Алина.

Максим застыл.

Она сама почти не слышала собственного голоса, только чувствовала, как каждое слово выходит из нее вместе с чем-то тяжелым, годами вросшим под кожу.

— Да. Соня — твоя дочь.