Глава 39.

Глава 39.

* Раиса *

Я страшно злюсь на себя.

За слабость — ведь обещала самой себе, что больше не куплюсь на это, не доверюсь Прохору, не поведусь на его сладостные речи.

И что в итоге? В итоге я прячусь как преступница в его комнате, ощущая себя так, будто сделала что-то не то, что виновата и сейчас меня настигнет карма.

Я пытаюсь воззвать не к совести, которая странно сбоит, а к здравому смыслу: мы со Ставрогиным можем себе позволить отношения в любом виде, каком пожелаем, пусть даже это будет одноразовый секс.

Мы никому и ничем не обязаны.

Разве я не принимала после развода решения о том, что наконец-то позволю себе делать то, что мне хочется? Принимала.

Я хотела Ставрогина — хотела секса с ним, его поцелуев и объятий.

Я получила что хотела.

Так какого же черта тогда мне сейчас не по себе?

В ванной я со злостью торопясь растираю кожу, чтобы побыстрее закончить с душем и переодеться в свою привычную одежду.

Надеюсь, Прохор не обманул меня и у него с женой закончились отношения, потому что мне, честно говоря, не совсем понятен мотив ее появления тут.

Пытаюсь переложить ситуацию на себя — даже представить себе не могу, как заявляюсь утром к Вене с какой-либо претензией.

Надо валить отсюда, да побыстрее.

Но, черт возьми, как же не хочется.

Я провела со Ставрогиным прекрасный вечер, а секс утром был слишком горячим и неожиданным, но закончился ушатом холодной воды в лице его бывшей.

Из-за этого мне нужно как можно скорее сбежать.

Что я буду делать с Прохором дальше?

Вот бы кто-нибудь дал ответ на мой вопрос.

Выхожу из ванной и осматриваюсь. Моей одежды нет, так что я бесстыдно открываю шкаф и перебираю вещи Ставрогина, останавливаюсь на спортивных штанах и толстовке.

Конечно, я тону в его одежде, но в целом вид относительно неплохой — так вообще сейчас модно. Волосы собираю в хвост и, успокоившись, сажусь на кровать.

Проснувшись, я не сразу обратила внимание на фото на прикроватной тумбочке.

На нем трое: женщина, мужчина и мальчик лет десяти. Явно родители с ребенком. Семейное фото, на котором все счастливы.

Совесть принимается зудеть, как свежий шрам.

— Я ни в чем не виновата, — проговариваю вслух. — А это вообще ничего не значит.

У меня в квартире осталось много фотографий с Вениамином — не потому, что я скучаю по нему, а потому, что он частью истории нашей семьи, это просто факт.

Но то я, а что, если у Ставрогина все не так?

Рычу и закрываю лицо ладонями.

Постепенно успокаиваясь, начинаю прислушиваться к разговору.

— Ты смотри, смотри, с кем он связался! — кричит незнакомый женский голос.

Не поняла…

— Что это за девка?! Ты видел ее прическу? — продолжает истерить женщина.

И я как-то сразу соотношу ее слова со своей дочерью, которая не так давно коротко подстриглась.

Неужели мама Дани так относится к моей дочери? Считает ее неподходящей кандидатурой для сына?

— Вдруг она наркоманка!

— Тая замечательная девочка, я тебе это уже говорил. Отцепись ты от нее и заодно от нашего сына. — По голосу Прохора слышу, что он зол, но пытается не сорваться на собеседницу.

— Да она просто шлендра какая-то, — звучит звонко, и на этих словах я совершенно бездумно, чисто на рефлексах вскакиваю.

Перед глазами все плывет, настолько слова этой женщины задели меня.

Тая моя дочь. Умница, красавица. Для меня она самая прекрасная девочка — и какая-то… сучка будет так о ней отзываться?

— Эй! — вылетаю из спальни.

Женщина оборачивается ко мне, тут же осматривает меня с ног до головы, а я захожу на кухню, бросая зло:

— Рот свой закрыла, поняла? Я не позволю никому отзываться так о своей дочери. Даже матери ее парня.

Бывшая Прохора округляет глаза, брови ее ползут вверх.

— Вот это ты даешь, Прохор, — бормочет, не сводя с меня взгляда. — А ты хорошо устроился. Решил замутить с бабой, а ее доченьку под нашего сына подложить?

— Ольга, уходи, — холодно произносит Прохор. Берет ее за руку, пытается сдвинуть с места, но та вырывает руку, оборачиваясь ко мне:

— Держи свою дочь подальше от моего сына, поняла?

— Ты сначала рот свой попробуй закрытым держать, а то что ни слово, то помои, — говорю ей с презрением. — Хотя чему я удивляюсь — чем человек богат, тем он и делится.

Прохор становится между нами, пытаясь сохранить дипломатичный тон, который мы обе вертели понятно на чем.

— Ты перешла все границы, Оля.

— Да, Оля, — зову ее. — Еще хоть раз скажешь о моей дочери плохое слово или попробуешь ей как-то навредить, клянусь, ты поплатишься за это.

— Что хочу, то и говорю. Твоя дочь не подходит моему сыну.

— Уверена, Даниил считает совсем по-другому.

— Твоя… — кривится, — просто одурачила его! Ты хоть знаешь, какие у него планы?! Он на медика учится! А твоя дочь ему только мешает. А он дурак, и не понимает, что связался не с той!

— Не подменяй понятия. Она мешает только тебе, и как же чертовски хорошо, что всем, в том числе и твоему сыну, на это плевать!

Я перехожу границы?

Возможно. Но какой отбитой нужно быть, чтобы так отзываться о девушке, которую ты не знаешь? Цепляться к ее прическе? Назвать наркоманкой?

Или дело в том, что Ольга так сильно напоминает мне Галину Павловну? Клянусь, я воочию представляю, как она когда-то говорила подобное и про меня — девочку с пирсингом и розовыми волосами.

Я и удобной начала тогда становиться. Вернула родной цвет волос, избавилась от пирсинга, стала послушной женой, только чтобы на меня перестали смотреть как на ничтожество.

И ведь это действительно парадокс... в какой-то степени я стала тем, кого можно не уважать, кому можно бросить: «Надень тапки и иди готовь ужин ».

— Твою мать, Ольга! — срывается Прохор. — Ты можешь уйти? Рая, а ты успокойся!

На лице Ольги появляется мерзкая улыбка.

— А я-то думаю, откуда знаю тебя! — переводит взгляд на Ставрогина. — Прохор, вот ты даешь! Решил снова в омут с бывшей женой нырнуть? Что, одного раза тебе было недостаточно, чтобы понять, что там делать нечего?