Глава 55. Не поверю больше

Не знаю, зачем. Не знаю, правильно ли. Не знаю, как вообще на это повелась.

Но я в кардиологии.

В коридоре пахнет антисептиком и тишина. Только шаги медсестер в мягких кроссовках и редкое "пиип" монитора за приоткрытой дверью. Я останавливаюсь у поста.

- К Ирине Марковне Реутовой.

Медсестра кивает на крайний бокс.

Дверь скользит, я вхожу. Полумрак, жалюзи наполовину закрыты. Ирина Марковна лежит, приподнятая на подушках. Лицо бледное, губы пересохшие, на пальце прищепка пульсоксиметра мигает красным огоньком. На тумбочке - стакан воды, нераспечатанная упаковка влажных салфеток и телефон с черным экраном.

Она поворачивает голову на шорох.

- Таисия.… - шершаво. - Ты пришла.

- Пришла, - двигаю стул ближе к кровати и сажусь. - На минуту.

Она улыбается коротко, без сил.

- Спасибо. Я… - сглатывает и отворачивается.

У меня задача с двумя звездочками. Понять, врет она или нет.

- Тая… - протягивает руку и касается моей ладони прохладными пальцами. - Я виновата перед вами. Перед сыном. Перед тобой. Я такое сделала, что теперь… - взгляд уходит в потолок. - Теперь он мне не верит.

Я беру стакан, подаю. Она делает два крошечных глотка, как будто извиняется перед водой.

- Вы же понимаете, почему он не верит? - произношу ровно, без напора. - Да я и сама не до конца доверяю.

- Понимаю, - кивает. - Понимаю все. Только поздно. Я думала, что… защищаю. Что без меня он пропадет. А вышло наоборот: я прожила его жизнь за него. И вашу сломала. - На секунду закрывает глаза ладонью. - Хотела как лучше. Получилось, как всегда.

Мы молчим. В палате слышно только ритм ее дыхания и тихий шум кислородной точки в стене.

- Что говорят врачи? - спрашиваю скорее дежурно, потому что она может придумать что угодно.

- Операция, - почти шепотом. - Говорят, необходима операция. Сердце уже… - она тоскливо машет рукой. - Я боюсь. Больше всего боюсь не проснуться, - глаза блестят, но она держится.

- Если надо, делайте, с этим не шутят.

- Это риск. Я могу не проснуться. А я боюсь, что он так и будет злиться на меня всю жизнь. А потом же поймет, что я правду говорила и еще будет винить себя, что не пришел.

- Чего вы хотите от него сейчас?

- Просто, чтобы увидеть его и обнять. Возможно, последний раз.

- Вы же понимаете, что сейчас это выглядит, как будто вы хотите вызвать жалость? Я не знаю, что с вами. Может, правда, что вы говорите, может нет. Даже сейчас я до конца не верю. Слишком много было сказано "ради его блага".

- Я знаю, - тихо. - И прошу не прощения. Его не дают по расписанию, - она сжимает снова мою руку. - Если мне судьба умереть от этого, значит уйду, когда придет время. Операцию я делать не буду. Не хочу, чтобы он вину свою чувствовал.

- Все же удачно может пройти.

- А может и нет. Такие у тебя девочки… добрые. Тогда, помнишь, все мне помочь хотели. А я… - губы дрожат. - А я в ответ только свои порядки. Если бы их увидеть еще раз.

Я осторожно высвобождаю руку, кладу ее на одеяло.

- Больница не лучшее место для встреч. Выздоравливайте и увидите, если правда хотите. Но если опять какие-то провокации будут, то больше никогда их не увидите.

- Правильно, - кивает. - Все правильно. Только я… - она ищет взглядом окно, будто там ответ. - Тая, я знаю, что он только тебя послушает. Я хочу его увидеть. Последний раз. Как сына. Пусть просто придет или позвонит. Мне сказали, что немного осталось сердцу в таком состоянии. Объясни ему, что он потом жалеть будет, винить себя, что не пришел. А я этого не хочу.

Слова ложатся в груди тяжелым камнем. Я поднимаюсь, выпрямляю покрывало у ее локтя - бессмысленный, но нужный жест.

- Я передам, - произношу аккуратно. - Не обещаю, что он придет. Но скажу.

- Спасибо, - шепчет. - Спасибо, что пришла. Ты могла и не приходить.

- Могла, - соглашаюсь.

Она кивает. Взгляд становится пустым, как у человека, уставшего на всю глубину лет.

- Я столько всего потеряла, - говорит уже едва слышно. - И деньги эти теперь не нужны. И самое обидное, что сама же все это сотворила.

Я беру сумку.

- Если решитесь на операцию, сообщите мне.

- Если он придет, - отвечает. - Я соглашусь.

Я фиксирую в себе холодок от этой фразы: торг с жизнью - плохой договорщик. Но спорить здесь - как подливать масло в огонь.

- Пожалуйста, Ирина Марковна, не делайте снова нас зависимыми от вашего решения. Если с вами что-то случится, то мы все равно будем чувствовать вину.

- Я вам даю время простить меня и попрощаться.

На выходе я задерживаюсь у двери. Оборачиваюсь. Ирина Марковна лежит, повернув голову к жалюзи, как к свету, которого не видно. Маленькой кажется - столько лет воевала, чтобы быть большой и значимой, а сейчас это все кажется таким неважным.

Когда выхожу на улицу, набираю Давида.

- Я была у нее.

- Зачем?

- Потому что.… Лиля приходила.

- Да она опять всех там купила.

- Ты не поверишь, но ей опять нужна операция. Она боится ее делать, потому что может не пережить, а ты потом будешь себя винить.

- Она и прошлый раз так говорила.

- Прошлый раз она ненавидела меня, сейчас просила прощения.

- Сменила тактику.

- Давид, это может быть правдой. Люди болеют, даже когда они… плохие актеры.

- Не верю.

- А когда поверишь? Когда она на коленях просить прощения будет или когда хоронить ее будем?

- Вот тогда, возможно, подумаю.

- Давид, ну ты же не такой.

- У нее денег осталось после той операции, что она себе может и на сердце сделать и в санатории полежать, и телешоу снять.

- Она сказала, что ей эти деньги теперь не нужны.

- Да ладно?

- Да.

- Слушай, а я знаю, как ее проверить. Знаю, что бы она никогда в жизни не сделала.