Глава 19

Глава 19

Юлия

Удивительная вещь – человеческая память. Держит своего хозяина всегда на крючке. Как фокусник, выуживает из мешка что-то яркое, пахнущее ирисками и снегом, бросает прямо в руки, чтобы ты мог снова почувствовать запах, ощутить вкус, порадоваться. А может и закинуть в мешок с концами, и сколько ни ройся – больше не найдешь. Иногда лишь коснешься мимолетно, подумаешь, что вот сейчас-сейчас вытянешь наружу, но нет… Лишь намек так и останется висеть в воздухе.

А для каких-то воспоминаний память приберегла драгоценную шкатулку. Закрыла, но ключ не выбросила. Можешь в любой момент зайти, открыть, зажмуриться от счастья. Вспомнить.

Только расплатой за это будут слезы. Или обида. Лучше, когда легкая грусть.

Вот и наведываются к той шкатулке редко. Зачем бередить сердце?

Но сегодня я ее открыла. Схватила самое ценное и убежала туда, куда убегала, когда было больно, страшно и непонятно. К Горану.

***

Прошлое

В тот вечер мелкие осколки дождя засыпали меня с головой. Я спешила к Соне, моей однокласснице. Она пригласила меня на день рождения сестры. С Машей я была знакома еще по школе, хоть она и была на три года нас старше.

У Сони к вечеринке был корыстный интерес. Маша, студентка мединститута, обещала познакомить ее со своими однокурсниками.

– А это, значит, что? – ликующе выплясывала передо мной Соня.

В карих глазах плескался восторг.

– Что? – не поняла я.

Соня разочарованно крутнула головой.

– Это значит, что я познакомлюсь с кем-то постарше! И тогда Вероничка сдохнет от зависти!

Вероничка недавно увела у Сони Мишу. Они официально встречались почти год, когда в класс заявилась новенькая. Мишка не устоял. На фоне мелкой пигалицы Сони, Вероника Буськина выглядела кинозвездой. Да она и была ею. Папа у нее выступал продюсером, снимал «мыло», как пренебрежительно отзывалась о сериалах его дочь, но денег давал с условием, что одна из ролей достанется Никуше.

Вот и засветилась Никуша на экране. Правда, все ее роли были одинаковыми. Вероника с каменным лицом цедила реплики, нещадно их путала, импровизировать не умела, поэтому просто-напросто зависала в моменте и молча таращила в камеру серые, навыкате глаза.

Режиссер рвал на голове остатки волос, синел от нехватки воздуха, скрипя зубами назначал еще один дубль, потом еще один, и еще… Багровел, уносился, расшвыривая стулья и массовку в кулуары декораций, но неизменно возвращался. Попахивая коньячком, терпеливо просил ассистента объяснить «этой талантливой девочке» мизансцену, и начинал всё с начала.

Можно было, конечно, это безобразие прекратить. Но тогда господин Буськин одним махом бы и перекрыл артерию, по которой поступали живительные денежные знаки. А без них наступил бы и закат карьеры режиссера.

В общем, Мишка бросил Соню в один день, но ее злость почему-то выплеснулась не на него, а на разлучницу. Теперь уязвленная подруга жаждала реванша.

Я же шла на вечеринку просто за компанию. Дома сидеть не хотелось, там мама болтала по телефону, курила, переругивалась сама с собой из-за очередной потерянной бумажки, которая ей была нужна для лекций. Потом снова раздавался звонок, и мама, подцепив пальцами красный аппарат, тащила его к себе в комнату, плотно закрывала дверь и больше молчала, чем говорила.

На другом конце провода, как выяснилось позже, висела ее судьба – Толик. Но я об этом еще не догадывалась.

Вечеринка была в самом разгаре. Маша в облегающем платье цвета морской волны, принимала поздравления, едва успевая перехватывать бокалы с шампанским. Тесная квартирка казалась вдвое меньше из-за набившейся в нее толпы. Воздух гудел от ароматов духов, вина, легкого дымка сигарет, а на маленьком столе горкой лежали подарки. Сторожил всё это богатство большой розовый заяц – подарок от одного из сокурсников.

Сквозь музыку доносились вспышки смеха, в потолок летели пробки шампанского, и все присутствующие старательно ловили бокалами бьющую через край пену. Студенты-медики не отставали, успевая при этом проводить мини-лекцию о влиянии этанола на нервную систему.

Поболтав с Машей, я взяла стакан апельсинового сока и села на стул в углу комнаты – между диваном и балконом. Здесь меньше пахло дымом. Ни танцевать, ни влезать в разговоры мне не хотелось. Моим любимым занятием было наблюдать. Тем более что и компания была очень разношерстной.

Вокруг Маши всегда собирались самые яркие, самые веселые и самые талантливые. Да и сама она была зажигалкой.

Когда в комнату вошел высокий темноволосый парень, я не заметила. Просто неожиданно зябкий ветерок, продувающий сквозь штору, стал теплым. Дунул в лицо, заблудился в ресницах, растрепал волосы и окутал ароматом, от которого я замерла на месте, а потом понемногу принялась распутывать донесшийся до меня шлейф.

Кожей ощутила, как рядом со мной задрожало полуденное жаркое солнце, подсушило луговые травы, капнуло каплей масла с дерева оливы и распылило горьковатый запах фисташек.

Отыскивая источник этого аромата, я медленно повернула голову и увидела его глаза. Они были похожи на растопленный свинец, только с мягким и теплым оттенком. Парень смотрел на меня, не отрываясь. Неожиданно его губы изогнулись, обнажив белоснежные ровные зубы. Глаза заискрились солнечными зайчиками. Он шагнул ко мне.

– Горан, - сказал он, чуть сжимая кончики моих пальцев.

– Юлия, - вытолкнула я из груди воздух.

– Джу-лия, - повторил он по слогам, словно пробуя имя на вкус.

Через час мы ушли на улицу. Под дождь. Мы гуляли, болтали обо всем и ни о чем, смеялись и были свободны, как ветер. Весь мир распахнулся навстречу. А мне казалось, что после долгого путешествия я наконец-то вернулась домой. К родному человеку.

Горан. Горец… Мой горец. А если с древнегерманского, то «защитник».

Так думала я. Пока не вышло, что мой защитник оказался предателем и трусом.