Глава 13

Я выхожу из отделения в приёмный, уже заранее представляя, что там увижу.

И не ошибаюсь.

Мужчина стоит прямо посреди коридора, как будто не может решить, куда ему деваться и куда идти, переминается с ноги на ногу. Высокий, плечистый, в форме, фуражку держит в руках и всё время перекладывает её из одной ладони в другую. Лет сорок с лишним, может ближе к пятидесяти. Лицо загорелое, с твёрдым подбородком и жёсткими складками у рта, но сейчас в нём нет ни жёсткости, ни уверенности – только одно сплошное ожидание и тревога.

Увидев меня, он делает шаг вперёд.

– Простите… Вы… вы врач?

– Заведующая родильным отделением, – отвечаю спокойно. – Лариса Александровна.

Он чуть выпрямляется.

– Игнат Орлов, – представляется явно на автомате. Потом словно спохватывается. – Там моя дочка… Наташа, её на скорой привезли… девятнадцать лет… она…

– Я знаю, о ком вы, – киваю спокойно. – Ваша дочь уже родила.

Мужчина застывает.

На секунду мне кажется, что он даже дышать перестаёт.

– Родила?.. – повторяет тихо.

– Девочку, – киваю, улыбаюсь ему. – Здоровенькая. Закричала сразу.

Отец, который теперь стал дедушкой, резко выдыхает. С таким звуком люди обычно сгибаются, упираясь в колени, после долгого бега.

– Господи… – шепчет почти беззвучно. – Слава богу…

Несколько секунд мы просто стоим. Он явно пытается взять себя в руки, но получается не очень. Перенервничал, бедолага…

– С ней всё нормально? – спрашивает наконец. – С Наташей? А с… ребёнком?

– Да, – отвечаю, мимолётом заметив, что к нашему разговору прислушивается акушерка приёма. – Врач сейчас заканчивает осмотр, наложит швы, если нужно, и выйдет к вам. Всё расскажет подробно. Неонатолог – врач, который занимается детьми – тоже потом поговорит и с вашей дочерью, и с вами, если понадобится.

Он кивает, потом вдруг начинает говорить быстро, сбивчиво:

– Вы понимаете, я… меня срочно подняли по службе, я был на выезде… она мне даже не сказала сначала… я вообще не знал… потом звонок… скорая… я…

Я, не удержавшись, поднимаю ладонь и осторожно касаюсь его плеча. Тут же убираю руку, но мужчина, поняв правильно, останавливается и замолкает.

– Вам не нужно ничего объяснять, – говорю спокойно, покачав головой. – Поверьте, у нас тут бывают истории гораздо сложнее. Главное, что всё прошло в штатном режиме, – чуть усмехаюсь.

Он смотрит на меня несколько секунд, потом вдруг неловко усмехается в ответ.

– Всё равно как-то… неправильно вышло.

– Нормально вышло. У вас родилась внучка. Поздравляю!

Мужчина моргает, будто только сейчас осознаёт это слово.

– Внучка…

И впервые за весь разговор на его лице появляется настоящая улыбка. Растерянная такая, почти мальчишеская.

– Спасибо вам, – говорит вдруг серьёзно. – Я… я даже не знаю, как вас благодарить.

– Никак, – отвечаю сразу твёрдо. – Это наша работа.

– Но всё-таки…

– Правда никак, – повторяю уже мягче. – Лучше идите домой, поспите несколько часов. Наташа всё равно в ближайшее время будет под наблюдением. Потом придёте, поговорите с врачами, всё узнаете. А там и с внучкой познакомитесь.

Он снова кивает, на этот раз спокойно.

– Спасибо, Лариса Александровна.

– Не за что, – улыбаюсь и киваю. – И ещё раз поздравляю вас.

Разворачиваюсь и иду обратно в отделение.

Утро приходит незаметно.

Сначала просто становится светлее в коридорах. Потом начинают хлопать двери, просыпаются наши беременные пациентки, начинают шаркать тапками по полу, ползая по своим неотложно-гигиеническим делам.

Я, сидя в кабинете, ловлю себя на том, что читаю одну и ту же строку в истории болезни уже третий раз.

Очередная ночь получилась какой-то слишком длинной. И поспать мне удалось от силы полтора часа – на диване в кабинете, под собственным халатом вместо пледа.

Пятиминутка проходит быстро, привычно и шумно. Никаких ЧеПэ в отделении, слава богу, не произошло, так что все, включая ответственных дежурных, быстро докладываются. Я механически задаю пару вопросов, делаю замечания ординаторам и в конце ловлю себя на том, что начинаю зевать.

– Всё, работаем, – говорю, закрывая журнал.

Коллеги расходятся, а я выхожу в коридор и на секунду прислоняюсь плечом к стене.

Кофе.

Мне срочно нужен кофе. Покрепче и послаще!

И на воздух!

Решив на пять минут сбежать из отделения, иду к выходу – и почти сразу замечаю фигуру у поста.

Чёрт подери. Константин. И вид у него не больно-то радостный.

Что, неужели Ирина ему не дала? Или бревном оказалась? – мелькает злая ехидная мысль, которую я тут же отбрасываю.

Мне такое не к лицу. Да и никому такое не к лицу!

Главный врач стоит, выслушивая одну из медсестёр. Хоть и хмурый, но спокойный и собранный, как будто вчера между нами не случилось отвратительной сцены в коридоре.

Тейхман бросает рассеянный взгляд в мою сторону, отворачивается, но потом тут же снова смотрит, уже пристально.

Ну и что ты там хочешь увидеть на моём лице кроме синяков под глазами?!

Я уже собираюсь пройти мимо, хотя вижу, что главврач явно планирует мне что-то сказать. Но в итоге всё выходит вообще совсем по-другому.

Потому что дверь приёмного открывается, и в холл входит тот отец, ставший дедушкой. Как его… он же представлялся? Да, Орлов, точно. Игнат Орлов.

Только теперь в руках у него огромный букет – такие обычно появляются на фото в соцсетях с какими-нибудь подписями типа «мой любимка меня порадовал» и автомобилем с бантиком на заднем плане. Половина отделения, кажется, сворачивает головы.

Мужчина оглядывается, замечает меня и уверенно идёт в мою сторону. Я успеваю поймать тяжёлый взгляд Константина, но не успеваю ничего сделать.

– Лариса Александровна! – говорит Орлов громко и радостно. – Вы позволите? Это вам!

Делает шаг вперёд и, не дожидаясь, пока я что-нибудь отвечу, протягивает мне этот невозможный букет. Белые розы, кремовые какие-то, ещё зелени напихано так, что за цветами почти не видно его самого.

Я на секунду даже теряюсь.

Нет, цветы мне дарили, конечно. И пациентки дарили, и мужья пациенток, и родственники, и коллеги на праздники. Но обычно это всё было как-то… более по-человечески, что ли. Скромнее. А тут такое ощущение, что Игнат Орлов с утра заехал не в цветочный, а прямо в оранжерею и скупил там половину запаса.

– Да вы что, – говорю, невольно рассмеявшись. – Вы меня похоронить решили под этим букетом?

Он тоже улыбается, но цветы не убирает, упрямо протягивает вперёд.

– Возьмите, пожалуйста.

– Это совершенно не нужно, – качаю головой. – Игнат… э-э-э…

– Сергеевич, – подсказывает мне Орлов. – Но лучше просто Игнат. Не настолько я старый! Хоть и дедушка теперь, – широко улыбается, и я не удерживаюсь от ответной улыбки.

– Игнат Сергеевич, ну правда. У вашей дочери на родах были врач и акушерка смены, не я. Вот их и благодарите, если уж вам так хочется.

– Их я тоже найду и поблагодарю, – кивает он сразу, без спора. – Обязательно. Но это вам.

– Да за что мне-то? – не удерживаюсь от восклицания, вздёргиваю брови, растерянно глядя на мужчину.

Он как-то очень просто смотрит на меня и отвечает:

– За то, что вы меня тогда не отшили. И за то, что всё объяснили нормально. И вообще… – тут он чуть смущается, что на таком лице с по-мужски резкими чертами смотрится даже забавно, – красивая женщина не должна с утра быть без цветов. Тем более после ночного дежурства.

У меня за спиной кто-то тихо хмыкает. Кажется, одна из акушерок. Невольно оглядываюсь и замечаю, как кто-то ещё, наоборот, явно затаивает дыхание, наблюдая с таким любопытством, словно у нас тут не роддом, а спектакль разыгрывается.

И краем глаза вижу, как поворачивается Константин.

Очень спокойно. Слишком спокойно.

И от этого мне сразу становится не по себе.

– Игнат Сергеевич, вы сейчас перепугаете мне всё отделение, – говорю мягче и тише. – Давайте без таких жестов. Правда, неловко.

– Да что ж неловкого, – он пожимает плечами. – У меня внучка родилась. Я, может, первый раз в жизни так рад, что у меня руки дрожат. Дайте человеку порадоваться, Лариса Александровна!

Господи, ну как на него сердиться.

Приходится взять букет. Он и правда тяжёлый. Пахнет так, что у меня сразу начинает щекотать в носу.

– Спасибо, – говорю уже серьёзно. – Но в следующий раз лучше фруктов девочкам в послеродовое принесите. Цветы очень красивые… но яблоки полезнее, – улыбаюсь, чтобы не прозвучало укоризной.

– Учту, – кивает он моментально.

И в эту секунду вмешивается Константин, который смотрит на Орлова в упор.

– Добрый день, – произносит ровно, ледяным голосом, от которого у меня начинает чесаться между лопаток. – Если вы закончили выражать благодарность персоналу, позвольте напомнить, что в отделении всё-таки идёт рабочий процесс. А посторонним задерживаться в коридорах без необходимости не следует.

Ни одного грубого слова.

А звучит так, что пару кубометров воды можно было бы заморозить.

Орлов поворачивается к нему спокойно. Без обиды, без раздражения, просто как человек, которому на что-то указали или отдали приказ, но для него это полностью нормально, потому что он к этому по службе давно привык.

– Понял вас, – кивает понятливо и по-деловому. – Не хотел мешать.

– Вот и прекрасно, – отзывается Константин.

Я смотрю на него и вижу, что он злится. Не просто недоволен, а именно злится, практически в бешенстве.

И ещё… что-то есть в лице. Что-то неприятно знакомое. Такое выражение бывало у него когда-то давно, ещё в самом начале нашей совместной жизни, когда на каком-нибудь корпоративе кто-то из коллег-мужчин слишком долго задерживал на мне взгляд. Тогда это мне казалось даже немного лестным. Сейчас – господи помилуй, только этого не хватало!

– Лариса Александровна, – снова обращается ко мне Орлов, словно и не замечая ледяного климата вокруг, – если что, мне можно к вам обращаться?

– Разумеется, – отвечаю спокойно. – Но в разумных пределах, Игнат Сергеевич. Если я в роддоме и не занята в операционной, меня всегда можно позвать. Или через пост, или через врача смены. Если вопрос срочный – выйду. Если нет – вам всё прекрасно объяснят мои коллеги. Не зацикливайтесь только на мне, у нас все специалисты хорошие.

– Понял, – снова кивает он. – Спасибо вам ещё раз.

– Идите уже к дочери, дедушка, – говорю, улыбнувшись и вспомнив, что он ещё в первый свой приход отдавал медсестре все результаты анализов, необходимых для прохода в послеродовое. – А то внучка растёт без вашего участия.

На этот раз он смеётся по-настоящему. Коротко, негромко.

– Иду, – говорит радостно. – Всего доброго.

– Вам тоже.

Орлов уходит, а я остаюсь стоять с этим проклятым букетом в руках, чувствуя, что сейчас начнётся.

И, разумеется, начинается.

– Лариса Александровна, – слышу голос главного врача. – Зайдите ко мне!

– Зачем? – спрашиваю тут же, не двигаясь с места.

– Я сказал: зайдите, – повторяет он всё так же ровно.

Ну да. Конечно. Сейчас.

Оглядываюсь на пост, где все уже старательно делают вид, что ничего не слышат и ничего не видят, но глаза у половины сотрудников горят ярче ламп дневного света. Мысленно застонав, практически кожей чувствую, как в воздухе разносятся сплетни.

– Марина Анатольевна, – протягиваю старшей акушерке букет. – Поставьте это куда-нибудь в воду, пожалуйста. А то жалко такую клумбу.

– Да, Лариса Александровна, – отвечает та с подозрительно невинным лицом.

И я иду за Тейхманом.

Он даже не придерживает мне дверь кабинета. Просто проходит первым, и я захожу следом, уже заранее чувствуя, как поднимается внутри раздражение.

Константин ждёт, пока дверь закроется.

Потом поворачивается ко мне.

– Не много ли вокруг тебя мужчин, Лара?

Я даже не удерживаюсь от того, чтобы несколько раз хлопнуть глазами на такую прямоту.

– Вот как, – говорю медленно. – Сразу к сути? Без прелюдий?

– Я задал вопрос!

– А я сейчас задам свой, – делаю шаг вперёд, глядя на него в упор. – Ты ещё одну пощёчину захотел?!

У него дёргается щёка.

– Очень смешно.

– Нет, Кость, это не смешно, – качаю головой, чувствуя, что начинаю заводиться. – Тот факт, что ты при мне обжимался с министерской дамочкой, отпускал в мою сторону шпильки, а теперь ещё устраиваешь мне допросы, как ревнивый муж – вот это действительно весело.

– Не переворачивай! – он стискивает зубы.

– Это я переворачиваю?! – у меня вырывается короткий, злой смешок. – Ты сейчас чуть не сожрал живьём мужика только потому, что он принёс мне цветы! Мужика, у которого дочь родила, между прочим! И который просто оказался нормальным человеком, умеющим благодарить!

– Слишком уж нормальным, – цедит он. – Для человека, который знает тебя без пяти минут сутки.

– Господи, – закатываю глаза. – Да что ты несёшь?!

– То, что вижу!

– А что ты видишь, Константин Альбертович? – специально выделяю отчество. – Что мне кто-то улыбнулся? Цветы подарил? Или тебя задевает сам факт, что мир не останавливается, пока ты изображаешь из себя обиженного самца?

Он резко делает шаг ко мне.

– Следи за словами!

– А ты следи за собой! – огрызаюсь тут же. – Ты кто мне сейчас? Главный врач? Тогда говори со мной по работе. Бывший муж? Тогда поздно. Ревнивый собственник? Тогда вообще мимо, адресом ошибся!

Он смотрит так, словно сейчас хочет то ли поцеловать меня, то ли схватить за плечи и встряхнуть как следует.

И, зная Тейхмана, оба варианта одинаково вероятны.

– Значит, так, – говорит наконец тихо, почти сквозь зубы. – Я терпеть не могу, когда вокруг тебя вьются всякие…

– Всякие кто? – перебиваю моментально. – Терапевты? Отцы родивших дочерей? Пациенты? Мужчины в принципе? Может, мне паранджу надеть и из кабинета не выходить, чтобы твоя тонкая душевная организация не страдала?!

– Лара!

– Что – Лара? – чувствую, что теперь уже меня с головой накрывает злостью. – Это ты мне вчера устроил цирк, а сегодня продолжаешь! Определись уже, чего ты от меня хочешь! Чтобы я ревновала? Чтобы сидела и ждала, пока ты наиграешься в сурового главврача? Не дождёшься. Чтобы никто, кроме тебя, не смел дарить мне цветы? Так и ты не даришь! Всё, Кость, поздно, поезд ушёл!

– Ах вот как, – очень тихо говорит он.

Плохо.

Когда Костя начинает говорить таким голосом, ничего хорошего из этого обычно не выходит.

И я вдруг понимаю, что ещё немного – и мы опять свалимся в конкретный такой скандал, из наших худших, как было перед разводом. Уже почти свалились. Опять начнём мериться обидами, злостью, уязвлённым самолюбием. А я ведь вообще-то хотела поговорить с ним.

И не об этом.

Резко выдыхаю, отворачиваюсь на секунду, заставляя взять себя в руки, потом снова смотрю ему в лицо.

– Хватит, – говорю уже другим тоном. – Всё. Мне не до этого.

Он хмурится.

– До чего именно?

– До твоих истерик на ровном месте.

– Это у меня истерика?

– Да, Кость. У тебя. И у меня сейчас будет, если ты не заткнёшься и не послушаешь наконец, – стискиваю пальцы так, что ногти впиваются в ладонь, решаясь, и выпаливаю: – Тебе нужно увидеться с матерью.

Он замирает.

Прямо физически замирает. Как будто я не фразу сказала, а ударила его чем-то тяжёлым под дых. Молчит. Я тоже молчу несколько секунд, давая словам улечься у него в голове.

– Что? – произносит мужчина наконец.

– Ты меня слышал, – качаю головой.

– С чего вдруг?

– С того, что она плоха, – отвечаю устало. – Очень плоха. И дальше будет только хуже. А может, и не будет уже никакого «дальше»… Как повезёт.

У него каменеет лицо.

– Откуда ты знаешь?

Вот теперь можно было бы и съязвить. Спросить, не хочет ли он включить мозги и подумать, откуда я могу знать такие вещи. Но мне вдруг становится так тошно от всего этого, что сил на язвительность уже нет.

– Потому что я езжу к ней, – говорю спокойно. – Давно. Регулярно. Потому что она под присмотром, и я за этим присмотром слежу. Потому что я оплачивала и оплачиваю её содержание. Потому что кто-то же должен был.

Он смотрит на меня так, словно я с ним внезапно на незнакомом языке заговорила.

Ну да. Это я и предполагала.

– Лара… – выговаривает хрипло.

– Не надо, – качаю головой. – Сейчас не надо ничего говорить. Просто съезди к ней. Сегодня. Или завтра. Но не тяни. И… – голос на секунду всё-таки подводит, приходится прочистить горло. – Если понадобится, я расскажу тебе всё. С самого начала. Что тогда было и что не было. Но сначала просто поезжай к матери.