ГЛАВА 15

Я давно уже поняла, есть вещи, которые происходят всегда не вовремя.

Например, драка сына — в момент, когда у тебя трещит брак.

Любовница мужа — в твоём кабинете, когда у тебя и без неё день похож на воспалённый нерв.

Или звонок адвоката с фразой: «Есть шанс решить вопрос мирно», — ровно тогда, когда ты в очередной раз понимаешь, что мирно у тебя в жизни уже давно не существует вообще ничего.

Артём Сергеевич позвонил мне ближе к вечеру, когда я уже доползала до той стадии усталости, где человек начинает думать кофеином.

Я как раз сидела над письмами, пыталась понять, откуда именно начали отваливаться мои рабочие задачи, и одновременно старалась не представлять лицо Лены, когда она, закинув ногу на ногу, рассказывала мне про важный вопрос, который мой муж решает с её отцом.

Телефон вибрировал на столе, на экране — Куликов.

Я взяла сразу.

— Да, Артём Сергеевич.

— Добрый вечер, Ольга Ивановна, — как всегда сухо, без лишней музыки в голосе. — По Антону сдвинулись. Сторона готова договариваться.

Я закрыла глаза на секунду. Не потому что полегчало. Просто организм, кажется, уже не справлялся с количеством ударов в сутки и начал отмечать хотя бы хорошие новости как маленькие победы.

— Это хорошо? — спросила я.

— Это очень хорошо, — ответил он. — Они согласны обсудить компенсацию, извинения и закрыть вопрос без дальнейшего разгона. Пока настрой конструктивный. Надо ехать.

— Куда?

— Ресторан «Сентябрь», на Малой Бронной. Небольшой зал справа от входа. Завтра в семь. Я с ними уже проговорил. И, — он сделал короткую паузу, — я бы рекомендовал вам взять супруга и поехать вдвоём.

Я открыла глаза и посмотрела в окно. За стеклом медленно гас город, светились офисные окна, машины тянулись лентами.

— Спасибо, — сказала я. — Но буду одна. У него дела срочные. Готовится к тому, что его зад скоро раздерут на мелкие куски. Не будем отвлекать человека от важного.

На том конце повисла короткая тишина.

Потом Куликов очень тихо выдохнул — то ли вздох, то ли почти смешок.

— Ладно, — произнёс он. — Я так и предполагал. Тогда поезжайте одна. Но спокойно. Ваша задача — договориться.

— А если мне предложат снова любить людей за деньги? — спросила я.

— Тогда любите молча и по расчёту, — ответил он. — Но сначала послушайте. Там вторая сторона сейчас важнее вашего темперамента.

— У меня, Артём Сергеевич, темперамент уже давно идёт отдельной строкой от решений.

— Вот и отлично. Тогда завтра в семь. И Ольга Ивановна…

— Да?

— На встрече не рассказывайте никому, что ваш муж — козёл, даже если вас спросят прямо. Это не правовая позиция.

Я невольно усмехнулась.

— А жаль. Очень точная ведь формулировка.

— Не спорю, — сухо сказал он. — Но пока оставим её для внутреннего пользования.

Мы попрощались.

Я положила телефон на стол и несколько секунд просто сидела, глядя перед собой.

Завтра в семь. Ресторан. Родители мальчика, которого мой сын избил, защищая… что, собственно? Меня? Свои представления о мужской чести? Отцовский кодекс, который Дима так щедро засунул ему в голову и теперь наверняка сам удивляется, почему оттуда лезет дурь?

Я потерла пальцами переносицу.

Потом тихо сказала вслух:

— Ну что, Воронова. Одного говна тебе, значит, мало. Давай ещё и это разгребать.

На следующий день я собиралась на эту встречу так, будто ехала не в ресторан, а в кабинет к хирургу. Трусило так не слабо.

Никаких платьев. Никаких украшений, кроме часов и тонких серёг.

Тёмные брюки, белая рубашка, бежевый тренч. Волосы собрала ниже обычного. Лицо — минимум макияжа, максимум собранности. Не мать-жертва. Не богатая жена миллиардера. Просто женщина, которая приехала решить проблему сына.

Антон утром был тише обычного. Сел на кухне, ковырял вилкой омлет, поглядывал на меня исподтишка.

— Ты сегодня к ним? — спросил наконец.

— Да.

— Один… то есть одна?

— Да.

Он помолчал, потом буркнул:

— Папа не поедет, да?

Я подняла на него глаза.

— Нет.

Он кивнул, будто это подтверждало что-то, о чём он и так уже догадывался.

— Мам… — начал и замолчал.

— Что?

— Если они… если там деньги какие-то… я потом верну. Когда вырасту.

Я смотрела на него секунду, две. Господи. Шестнадцать лет. Разбитая губа уже почти сошла, а чувство вины, оказывается, нет.

— Сначала вырасти мозгами, — сказала я спокойно. — Это важнее денег.

Он криво усмехнулся.

— А с папой ты так же разговариваешь?

— Уже да.

— И как? — в его голосе мелькнуло что-то вроде осторожного интереса.

Я взяла кружку.

— Не умер пока.

Антон фыркнул, потом внезапно стал серьёзным.

— Мам… ты не думай, что я хотел… ну… чтобы тебе было хуже. Я просто…

Он запнулся. Подростки, конечно, уверены, что уже мужчины, но, когда дело доходит до настоящих слов — ломаются об них, как об лёд.

— Я знаю, — тихо сказала я. — Именно поэтому и еду.

Он кивнул и больше ничего не сказал.

Я тоже.

Потому что бывают дни, когда любая лишняя фраза только разбивает хрупкое.

«Сентябрь» оказался из тех ресторанчиков, которые делают вид, будто они маленькие и уютные, но при этом че у них как чья-то месячная моральная нестабильность.

Тёплый свет. Тёмное дерево. Тихая музыка, за которую, видимо, отдельно платят, чтобы она никому не мешала чувствовать себя цивилизованным. На входе девушка с таким лицом, будто её с рождения учили говорить «приятного вечера» людям, которые привезли с собой половину семейного ада.

— Добрый вечер. У вас столик забронирован?..

— У меня встреча, — сказала я. — На имя, скорее всего, Пахомовы. Или Вороновы. Не уверена, какая ветка драмы сегодня главная.

Девушка, к счастью, не отреагировала. Профессионал.

— Проходите, пожалуйста. Правый зал.

Я сняла тренч, передала, прошла по мягкому ковру между столиками и почти сразу их увидела.

Женщина сидела ко мне боком. Светлые волосы, безупречно уложенные, тонкая шея, серый костюм, дорогое кольцо, острые скулы, идеально выстроенная осанка. Она держала спину так, как держат женщины, которые давно научились не рассыпаться даже в самых неприятных разговорах.

Напротив неё сидел мужчина. Чёрная рубашка, пиджак брошен на соседний стул, крупные руки, уверенная посадка. Он что-то говорил, чуть наклонившись вперёд, а женщина морщилась, будто он её раздражал давно, системно и почти родственно.

Я сделала ещё шаг.

Мужчина поднял голову.

И я остановилась.

Потому это лицо я знала. Из другой жизни. Из той, где у меня ещё была девичья фамилия, ужасные мятные пряники в рюкзаке и мир, который пока не собирался меня жрать красиво.

— Оля. Серьезно?… — спрашивает он первым, и в голосе его, к моему собственному удивлению, прозвучало самое настоящее изумление. — Ты мама того парня? Серьёзно, Оль?

Я смотрела на него и, кажется, несколько секунд не дышала.

— Я тоже не ожидала тебя здесь увидеть, — сказала наконец.

Он уже поднимался.

Илья Хайруллаев.

Высокий, как и в юности, только теперь не нескладный и жилистый, а крепкий, взрослый, тяжёлый в хорошем смысле. Тёмные волосы, чуть тронутая щетина, тот же прищур, когда он тебя сразу узнаёт и уже успевает чему-то усмехнуться.

Подошёл ко мне вплотную.

— Да прекрати уже эти формальности, — сказал он, и в следующую секунду я не успела даже отступить, как он притянул меня к себе и обнял. Коротко, крепко, по-настоящему. — Как ты, Кошкина?

Кошкина.

Меня этой фамилией не называли уже, кажется, лет сто.

Я отстранилась на полшага, посмотрела на него и ответила:

— Пока Воронова.

Он отпустил меня окончательно и изогнул бровь.

— Пока? — переспросил.

И в этот момент женщина за столом кашлянула так выразительно, что было ясно: если ещё секунда — она сама встанет и растащит нас по углам.

— Может, приступим к разговору, если вы уже всё, Илья? — сухо сказала она.

Он повернулся к ней с ленивым видом человека, который вообще-то любит раздвигать чужие границы ради спорта.

— Инну помнишь? — спросил меня. — Она пластику сделала небольшую и замуж за козла вышла. Поэтому стала весьма неузнаваемой.

— Замолчи уже, Илья, — процедила женщина.

Я смотрела на неё, не веря.

На идеальные скулы. На волосы. На тонкий нос, который, возможно, и правда когда-то был чуть другим. На рот, который раньше постоянно обиженно поджимался, если ей что-то не нравилось.

— Ты… Инна? — выдохнула я. — Боже мой. Я бы в жизни не узнала тебя.

Она моргнула, потом подалась вперёд.

— Подожди, — сказала она. — Оля?

Илья фыркнул.

— Помнишь Кошкину, которая тебе постоянно таскала те ужасные пряники мятные от бабушки?

Инна смотрела на меня секунду, потом две, а потом вдруг всплеснула рукой.

— Оля?! Серьёзно? — и тут же возмущённо повернулась к брату. — И пряники были вкусные! Я не виновата, что ты не любил их.

— Они были как зубная паста в тесте, — невозмутимо сказал Илья. — Нормальный человек это есть не мог.

— Ты ел, — напомнила я.

— Я был голодный подросток. Это не считается.

И вот в эту секунду меня вдруг совершенно нелепо, неуместно, но почти до смеха пронзило ощущение чего-то старого и живого. Как будто из-под всей этой дорогой взрослой гнили, полиции, измен, адвокатов и разводов вдруг высунулась какая-то школьная тропинка, где мы стояли втроём у киоска: я, Инна и её вечно злой старший брат, который делал вид, что мы обе идиотки, но всё равно тащил наши рюкзаки, если было далеко идти.

— Господи, — сказала я тихо, садясь наконец за стол. — Ну и встреча.

— У меня муж не смог, поэтому брата взяла, — сказала Инна, всё ещё глядя на меня с таким же потрясением. — Если бы знала, что это ты, сама пришла бы ещё вчера.

— Нет уж, — тут же сказал Илья. — Я бы всё равно пришёл.

— Конечно, ты бы пришёл, лишь бы влезть без очереди, — огрызнулась она.

— А ты бы без меня расплакалась на третьей минуте и отдала пацана под расстрел, — отрезал он.

— Я бы не расплакалась!

— Ну да, конечно.

Я смотрела на них и, честное слово, на секунду даже забыла, зачем мы здесь. Настолько абсурдно и по-человечески тепло выглядело это столкновение прошлого и настоящего.

— Подождите, — сказала я. — Это что, Рома — твой сын?

— Да, — кивнула Инна. — А Илья ему дядя. И главный человек по “не трогайте мальчика, я всех порву”.

— Неплохая должность, — заметила я.

— Отличная, — отозвался Илья.

Официант подошёл с водой, дал нам эти драгоценные полминуты собраться обратно во взрослую жизнь.

Когда он ушёл, тишина за столом на секунду стала уже другой. Не школьной. Не домашней. Настоящей. Потому что как бы ни смешно выглядела встреча старых знакомых, мы всё-таки сидели здесь из-за того, что мой сын избил её сына.

И это уже не мятные пряники.

Я первой выдохнула.

— Слушайте, — сказала, — я понимаю, что ситуация очень странная, но… я всё равно хочу сказать сразу. Мне правда жаль, что так вышло. Очень. И за Антона я не собираюсь делать вид, что это ерунда. Это не ерунда.

Инна опустила глаза в свой стакан. Илья перестал усмехаться.

— У Ромы нос сломан, — сказала она тихо. — И сотрясение. Уже лучше, но первые сутки я чуть с ума не сошла.

— Я знаю, — ответила я. — И мне правда очень жаль.

— А мне не жаль, — вдруг сказал Илья. — Мне пока очень хочется посмотреть на пацана и понять, где у него мозги кончились.

Инна бросила на него взгляд.

— Илья.

— Что? Я честный.

— Мы сюда не за этим пришли.

— А за чем? — спросил он. — За чемоданом с деньгами? Не смеши.

— Перестань.

— Не могу, меня бесит.

Я смотрела на него и понимала: вот это уже знакомо. Илья в свои семнадцать был точно таким же — с лицом “я всем не рад”, а внутри до смешного живой. Только раньше это касалось школьных драк и дворовых понтов, а теперь — племянника, больницы и очень взрослой злости.

— Если тебе от этого станет легче, — сказала я, — меня тоже бесит. Всё.

Он посмотрел на меня.

— Как ты, Оль? — спросил вдруг.

И вопрос был задан так просто, будто между нами не было двадцати лет, моего брака, его взрослой жизни и этого ресторана с официантами, которые не знают, что у нас тут не переговоры, а столкновение судьбы с дурными решениями мужчин.

Я вздохнула.

— Хреново, если по правде, — ответила честно. — Сын честь мою защищал. Муж — козёл, как оказалось. И развод на носу. Так что радости мало.

Инна медленно подняла голову.

— Развод? — переспросила.

— Угу.

Илья опёрся локтями на стол и посмотрел на меня внимательнее.

— Подожди, — сказал он. — Это тот самый твой Воронов? Который… ну, Воронов?

— У меня, к сожалению, не такой широкий ассортимент Вороновых, — ответила я. — Да. Тот самый. Большой, успешный, в костюме, с нефтью, деньгами и, как выяснилось, очень богатым внутренним миром.

Инна тихо присвистнула.

— Оля…

— Всё в порядке, — сказала я. — Вернее, ничего не в порядке, но сегодня хотя бы без иллюзий.

Илья откинулся на спинку стула и очень медленно покачал головой.

— Ну ты и влипла, Кошкина.

— Спасибо, — кивнула я. — Всегда мечтала услышать это от человека, который в девятом классе подрался с физруком из-за того, что тот обозвал Инну глупой дурой.

Инна закатила глаза.

— Он не подрался, он “случайно толкнул дверь” в физрука.

— Дверь была тяжёлая, — невозмутимо сказал Илья. — И вообще, не отвлекайся. Мы сейчас не мою юность обсуждаем.

— К счастью, — сказала Инна.

Она помолчала, потом посмотрела на меня уже совсем по-другому. Не как мать пострадавшего мальчика на мать напавшего. А как женщина на женщину, которую жизнь явно приложила не с одной стороны.

— Слушай, — сказала Инна, — если бы я знала, что это ты… я бы пришла раньше. И без вот этого всего официального.

— Зато официальное красиво выглядит, — сказала я. — Все хорошо одеты, никто пока не орёт, официант думает, что мы нормальные.

— Не уверен насчёт “не орёт”, — пробормотал Илья.

— Ты вообще сегодня мог бы ради приличия не скалиться, — бросила ему Инна.

— Не могу. У меня в голове два подростка-идиота, один козёл-муж и один несчастный я. У меня нервная система сбой даёт.

Я вдруг рассмеялась. И Инна тоже. Даже Илья усмехнулся, хоть и сделал вид, что это не считается.

Смешно, конечно.

Сидим втроём, обсуждаем сломанный нос и мой брак, как старые знакомые после выпускного. Только выпускной давно кончился, и у всех уже совсем другие предметы в аттестате.

— Ладно, — сказала я, выдыхая. — Давайте всё-таки по делу. Я приехала договориться. По-человечески. Без качелей, принципов и чужих амбиций. Что нужно, чтобы мы это закрыли и дети… — сама себя поправила, — наши дети не тащили эту дрянь дальше?

Инна взглянула на Илью. Тот на неё. Опять этот братско-сестринский немой диалог, в котором у неё половина фраз на лице, у него — в напряжении по всему телу.

— Мы не хотим войны, — сказала наконец Инна. — Честно. Я хочу, чтобы Рома нормально долечился, чтобы у него не осталось страха и чтобы этот… — она поморщилась, — момент закончился.

— И чтобы ваш Антон хотя бы понял, что чужое лицо — не боксерская груша, — добавил Илья.

— Понял, — сказала я. — Уже. Поверьте.

— Я ему не верю, пока не видел, — тут же отозвался Илья. — Я тебя пока слушаю и вижу.

— И это уже неплохо, — ответила я.

Инна вздохнула.

— Куликов говорил про компенсацию. Я не собираюсь изображать святую и делать вид, что нам ничего не нужно. Лечение стоит денег. И нервы тоже, если честно.

— Я понимаю, — кивнула я. — Сумму обсудим. Без споров и показательной бедности.

— Ой, только не начинай вот это, — поморщился Илья. — “Показательная бедность”. Я, между прочим, не за кошельком твоего мужа сюда пришёл.

— А за чем? — спросила я.

Он посмотрел на меня прямо.

— Посмотреть, кто мать парня, который сломал нос моему племяннику. И понять, с кем мы имеем дело. Теперь понимаю.

— И что понимаешь? — спросила я.

— Что вы все там слегка утонули в своём элитном аду, — сказал он спокойно. — И дети у вас в этом тоже плавают. Только одни бьют, а другие получают за свой язык. А выгребать всё это, как обычно, приходится тем, кто ещё хоть как-то помнит, как разговаривать без юристов.

Я молча смотрела на него.

Инна кашлянула.

— Очень поддерживаю, брат, но можно без лекции о классовом разрыве?

— Я и не стараюсь быть приятным.

— Это я заметила лет двадцать назад, — отрезала она.

Я невольно улыбнулась.

— Сумму мы можем согласовать через Куликова, — сказала я. — Письменно, спокойно, без сюрпризов. Извинения от Антона будут. Личные. Не для галочки. И если Рома не против… потом, когда всё чуть уляжется, я бы хотела, чтобы они хотя бы поговорили нормально. Без мордобоя и без аудитории из друзей.

Илья фыркнул.

— Это уже ты как мать мечтаешь?

— Да, — честно ответила я. — Имею право.

— Имеешь, — неожиданно согласился он.

Инна смотрела на меня долго. Потом тихо сказала:

— Я не хочу ломать жизнь вашему сыну. Правда. Если бы хотела, сидела бы сейчас не здесь. Но и своего просто не прекращу защищать.

— И не надо, — сказала я. — Я бы тоже не отпустила ситуацию.

Пауза повисла теплее, чем я ожидала.

Официант снова подошёл, мы что-то заказали почти на автомате — чай, воду, салат, кажется, никто толком не смотрел в меню. Просто чтобы не сидеть в ресторане над пустым столом и не пугать персонал своей семейной резней.

Когда он ушёл, Илья вдруг спросил:

— А Воронов где?

Я подняла глаза.

— На работе. Или в постели с мертвой совестью. Не знаю. И то, и другое у него обычно проходит без меня.

Инна бросила на меня короткий взгляд. Женщины вообще очень быстро считывают друг друга в таких фразах. Ей не нужно было объяснять, что дело не в занятости.

— Он не приехал, потому что “дела”? — уточнил Илья.

— Да, — сказала я. — Как обычно. Только в этот раз мне уже даже не обидно. Просто удобно. Без него тише.

Илья качнул головой.

— Значит, всё действительно плохо.

— А ты сомневался? — спросила я.

Он пожал плечом.

— Люди вашего уровня умеют очень красиво делать вид, что всё под контролем. Пока у них дети лица друг другу не ломают.

— Это не “наш уровень”, — ответила я. — Это просто очень дорогая упаковка для старой мужской дряни. Внутри всё то же самое.

— Ну, — сказал он, — ты хотя бы ещё умеешь говорить по-человечески. Уже хорошо.

Инна посмотрела на него.

— Ты вообще заметил, что мы сейчас сидим не во дворе на лавке? Чуть убавь свою философию рабочего класса.

— У меня нет рабочего класса. У меня есть факты.

— А у меня мигрень начнётся сейчас, если ты не заткнёшься.

Я смотрела на них и неожиданно чувствовала не неловкость, а что-то почти забытое — обычность. Человеческую, кривую, живую. Не вылизанную. Не статусную. Настоящую. Без выверенных жестов. Без белых роз в качестве замазки.

Просто брат и сестра, которые ругаются за столом, и я, которая внезапно оказалась не на переговорах, а среди людей, которые помнят меня ещё до того, как я стала чьей-то красивой плюс один.

— Оля, — вдруг сказала Инна мягче. — Ты не думай, я не против тебя.

— Спасибо, — сказала я.

Она кивнула.

— Давай так. По деньгам — через адвокатов, как положено.

— Хорошо.

Илья постучал пальцем по столу.

— А я хочу потом с ним отдельно поговорить, — сказал он.

— Даже не сомневалась, — отозвалась Инна.

— Илья, только не надо из него делать второго себя в шестнадцать, — сказала я.

Он выгнул бровь.

— Ты помнишь меня в шестнадцать?

— К сожалению, да. Особенно тот период, когда ты решил, что если ходить в кожаной куртке и молчать, то все автоматически будут думать, что ты опасный.

Инна прыснула.

— Господи, да! И эти его ботинки страшные.

— Отличные были ботинки, — отрезал он.

— Ужасные, — хором сказали мы с Инной.

Он посмотрел на нас и вдруг тоже рассмеялся. Низко, коротко, но уже без защиты.

И я поймала себя на том, что давно не сидела за столом, где смех не звучит как вежливая функция. Где не надо держать спину на публику. Где тебя не измеряют полезностью, покладистостью или тем, насколько ты мешаешь зарабатывать деньги.

Господи. До чего же я, оказывается, устала от людей, которые всё время что-то считают во мне.

Официант принёс чай. Чашки звякнули о стол. Мы замолчали, каждый на своей мысли.

Потом Инна, грея ладони о чашку, спросила:

— А ты правда разводишься?

Я посмотрела на неё и кивнула.

— Да.

— Изменил?

Я чуть усмехнулась.

— Если бы всё было только из-за этого. Нет, Инн. Из-за целого набора. Просто одна дама оказалась очень наглядной презентацией.

Илья хмыкнул.

— Понятно. Значит, он оказался не просто козлом, а системным.

— Очень точное определение, — сказала я.

— У меня в этом богатый словарь, — кивнул он.

Инна посмотрела на меня серьёзно.

— Если вдруг тебе понадобится… — начала она и замялась. — Не знаю. Просто поговорить. Или что-то узнать по врачам для Ромы, чтобы уладить быстрее. Или…

— Или выпить и матом пройтись по мужикам, как ты любишь, — подсказал Илья.

— Илья!

— Что? Это тоже терапия.

Я улыбнулась.

— Спасибо. Правда. Я не ожидала, что эта встреча получится… такой.

— Я тоже, — призналась Инна. — Думала, увижу очередную холодную богатую маму с лицом “сколько стоит заткнуть проблему”. А тут ты.

— А я думала, что увижу чужую женщину, которая меня возненавидит с порога, — сказала я. — А встретила тебя. И твоего ужасно разговорчивого брата.

— Разговорчивого? — Илья изобразил возмущение. — Кошкина, ты меня с кем-то путаешь. Я вообще молчаливый человек.

— Да-да, — сказала Инна. — Особенно когда тебе надо влезть не в своё дело.

— Сейчас как раз моё, — ответил он.

Это его племянник. Его семья. Его злость. Его защита.

Я это уважала. Даже если на полтона она была грубее, чем просила атмосфера.

В конце мы договорились о простом: всё юридическое — через Куликова и их сторону.

Когда мы уже вставали из-за стола, Илья вдруг снова подошёл ко мне ближе.

— Оль, — сказал тихо, чтобы Инна не услышала, — если тебе что-то понадобится по твоему… Воронову, ты скажи. Я не юрист, конечно. Но у меня руки длинные.

Я посмотрела на него.

— Я заметила ещё в детстве.

— Тогда ты ещё считала это минусом.

— Тогда я вообще плохо разбиралась в мужиках, — ответила я.

Он усмехнулся.

— Сейчас лучше?

Я подумала о Диме. О Лене. О её отце. О белых розах. О сыне. О Куликове. О том, как за одну неделю можно прожить лет десять внутренних взрослений.

— Сейчас, кажется, точнее.

Он кивнул, будто понял.

— Ну и ладно, — сказал. — Точность иногда полезнее счастья.

Инна уже надевала пальто, глядя на нас с подозрительным прищуром.

— Я, конечно, рада вашей ностальгии, — сказала она, — но если вы там закончили воскрешать девяностые, может, пойдём уже?

— Идём, — сказал Илья.

Мы вышли вместе. У входа ветер сразу полез под пальто, город был сырой, вечерний, с отражениями фар на асфальте и с тем вечным ощущением, что у всех вокруг будто бы обычная жизнь, а у тебя — сериал с плохим, но дорогим сценарием.

Инна обняла меня коротко, по-женски.

— Пиши, если что, — сказала она.

— Ты тоже.

Она кивнула и пошла к машине.

Илья задержался на секунду.

— Пока, Кошкина, — сказал.

— Пока, Хайруллаев.

Он усмехнулся.

— И всё-таки пряники были нормальные. И я скучал по тебе.

— Врёшь.

— Конечно.

И ушёл.

Я осталась на тротуаре одна.

Достала телефон. На экране было несколько уведомлений, одно от Виты, одно от Куликова, два от Димы, которые я пока даже не открывала.

Но впервые за долгое время мне не хотелось немедленно зарыться в этот цифровой хор проблем.

Потому что я только что вышла из встречи, на которую ехала как на очередное унижение, а вышла с ощущением, что мир всё ещё иногда умеет удивлять не только подлостью.

И ещё потому, что в моей жизни внезапно появились люди, которые знали меня не как жену Воронова.

А как Олю Кошкину. Девочку с мятными пряниками. И, возможно, женщину, которая всё-таки не утонет.

Я открыла сообщение от Куликова.

Как прошло?

Подумала секунду и ответила:

Странно. Человечно. Мирно. И, кажется, с приветом из школьной жизни. Потом расскажу. По делу — договоримся.

Убрала телефон.

Сделала вдох.

И впервые за много дней почувствовала не только злость, а как будто жизнь, сволочь такая, всё-таки не полностью решила меня добить. Как будто где-то между сломанным носом, изменой мужа и будущим разводом она вдруг подкинула мне старую, пыльную, но очень тёплую нитку к самой себе.

И, может быть, именно за неё сейчас и стоит держаться.

Ну или это очередной камень, подножка на моём пути...