ГЛАВА 32

Он повёл меня на танцпол так естественно, как будто мы уже делали это сто раз. Хотя, если честно, именно в таком формате — нет. В клинике был другой воздух. Встречи с Инной — тоже. А здесь вдруг всё оказалось проще. Громче музыка, мягче свет, люди вокруг не знали, кто кому бывший, чей ребёнок кого бил и сколько грязи каждый успел пережить за последний год. Тут была просто женщина в платье и мужчина, который протянул ей руку.

И это, как ни странно, оказалось очень много.

Мы встали ближе друг к другу. Не вплотную, не с хищным намёком, а так, как танцуют люди, которым друг с другом уже легко и интересно, даже если ещё ничего не началось всерьёз.

— Ты красивая, — сказал он, глядя мне в глаза. — Невероятно просто.

Я улыбнулась. Не смутившись, а скорее удивившись тому, как спокойно это услышала. Без внутренней настороженности, без рефлекса сразу подумать “а что тебе надо?” или “где подвох?”. Просто услышала и приняла.

— А ты всё тот же лис, — сказала я.

— Это комплимент?

— Это диагноз.

Он усмехнулся. Рука у него была тёплая, уверенная. И в какой-то момент я вдруг поймала себя на очень странной мысли: почему я раньше не видела, какой он стал привлекательный?

Или не хотела видеть. Или вообще не позволяла себе думать о нём так.

В юности Илья был для меня злой, быстрый, всегда чуть опасный, с вечной привычкой влезть туда, где его не просили, и при этом каким-то непостижимым образом всё равно оказаться полезным. Потом жизнь разнесла всех по своим историям. И только теперь, уже во взрослости, я вдруг увидела в нём то, чего раньше, может быть, не могла видеть в принципе.

Мужчину.

Не мальчишескую дерзость. Не “харизму плохого парня”, которой так любят оправдывать чужую тупость. А взрослую, тяжёлую, очень спокойную силу. Уверенность без понтов. Прямоту без хамства. И ещё — что было для меня совсем новым — отсутствие липкости. Он не пытался впечатлить. Не давил. Не распушал хвост. Просто был рядом, смотрел, улыбался, и мне с ним было хорошо.

Настолько хорошо, что даже страшно.

Потому что после Димы я вообще долго была уверена, что мужское присутствие рядом со мной теперь будет вызывать только настороженность. А тут нет. Не вызывало.

Мы танцевали под какую-то старую песню, потом ещё под одну, потом вернулись к столу, где Вита сразу посмотрела на нас своим бухгалтерским глазом и едва заметно подняла бровь. Я сделала вид, что не заметила. Она — что не поняла. Ну конечно.

За столом было уже очень весело. Кто-то тянул в караоке “Белые розы” с таким энтузиазмом, будто это и есть главное культурное достижение страны. Миша снова потащил Виту танцевать. Потом поднялась ещё одна пара, потом ещё. Илья то уходил к своему столику, то возвращался, будто между нами установился какой-то вполне естественный маршрут. Я смеялась больше, чем за последние месяцы вместе взятые. Пила вино, но не много. Ела что-то с тарелки Виты, потому что она как всегда заказала слишком много, спорила о песнях, подпевала, когда знала слова, и в какой-то момент поймала себя на том, что мне действительно хорошо. Не “я изображаю, что мне весело”, а по-настоящему.

После полуночи народ начал понемногу расползаться. Кто-то на такси, кто-то парами, кто-то ещё оставался. Вита уже сияла тем самым праздничным светом, в котором женщина одновременно и устала, и счастлива, и ещё готова кричать “ну ещё одну!” в микрофон.

Илья подошёл ко мне, когда я как раз доставала телефон, чтобы вызвать машину.

— Даже не думай, — сказал он. — Я отвезу тебя домой. Никакого такси.

Я подняла на него глаза.

— А если я люблю такси?

— Не сегодня, — ответил он. — Сегодня у тебя нормальный водитель и приятная компания.

— Уверенно, — заметила я.

— Это от природы.

Я усмехнулась и убрала телефон.

На улице было прохладно, влажно и тихо по сравнению с караоке. Воздух сразу ударил в лицо так, будто напоминал: да, мир по-прежнему существует, не весь он состоит из тёплого света, песен и чужих дней рождения.

Мы шли к машине не торопясь. Илья открыл мне дверь, как будто это было не жестом, а просто привычкой. В салоне пахло чем-то древесным, чистым и совсем не навязчивым. Я пристегнулась, он сел за руль, и несколько секунд мы просто молчали.

Не неловко. Просто хорошо.

— Как Инна? — спросила я первой.

— Как всегда, — сказал он. — Работает, орёт на сына, орёт на мужа, орёт на меня временами. Гармония.

— Звучит бодро.

— У нас в семье это считается проявлением заботы.

Я улыбнулась, повернулась к окну.

Город за стеклом был красивый, поздний, со светом фонарей на мокром асфальте. И в этой дороге домой мне почему-то было очень спокойно. Без ожидания, без напряжения, без мысли “что дальше?”. Просто спокойно.

Мы ещё говорили о каких-то мелочах. О Вите, о Мише, о том, как Рома уже почти пришёл в себя после того, как провалил экзамены, о том, что Антон учится жить со своими новыми взрослыми ранами, о работе. Я смеялась, спорила, рассказывала, и всё это текло так легко, будто, между нами, давно не было пауз, в которые нужно подбирать правильные слова.

Когда мы подъехали к дому, я не сразу потянулась к ручке двери.

Илья выключил двигатель и посмотрел на меня.

— Всё? — спросил. — Добрались.

— Добрались, — кивнула я.

Мы помолчали секунду.

Наверное, именно в эту секунду всё и произошло. Не снаружи. Внутри. Потому что я вдруг поняла, что не хочу, чтобы вечер сейчас просто закончился дверью машины и вежливым “спасибо, пока”. Не потому, что мне было мало внимания. Не потому, что хотелось немедленно во что-то прыгать. Просто… не хотелось отпускать это ощущение.

Правильно это было или нет — я не знала. Да и, если честно, не очень хотела знать.

— Зайдёшь? — спросила я.

Илья посмотрел на меня очень внимательно. Без мужского “ну наконец-то”. Как будто проверял не то, приглашаю ли я его домой, а действительно ли понимаю, что делаю.

— Точно? — спросил он спокойно.

— Да.

— Тоха против не будет? Я ему нормально мозг в прошлый раз полоскал.

— Он не дома, — ответила я. — У друга. До завтра.

Он кивнул.

Мы поднялись вместе. В лифте я вдруг почувствовала лёгкое волнение, почти забытое, очень женское. Не страх. Не неловкость. Скорее то самое внутреннее “а сейчас что-то изменится”, которое бывает не так часто, как кажется со стороны.

В квартире было тихо. Я включила свет в прихожей, сняла туфли, он тоже разулся, повесил куртку. Всё это выглядело удивительно просто, без лишней постановки. Как будто он не “пришёл ко мне после караоке”, а был в той части жизни, где ему место естественно.

Я прошла на кухню.

— Вода? Вино? Кофе ночью — это уже преступление.

— Воды, — сказал он. — И тебе тоже.

Я налила нам по стакану. Мы стояли у кухни, пили воду и смотрели друг на друга с той осторожной ясностью, которая бывает между двумя взрослыми людьми, когда оба понимают: да, между нами, сейчас уже что-то есть. Но ни один не хочет испортить это пошлостью или спешкой.

— Ты сегодня смеялась, — сказал он вдруг.

— Это запрещено?

— Нет. Просто красиво было.

Я опустила глаза и улыбнулась.

— Ты, кажется, решил сегодня окончательно довести меня комплиментами.

— Нет. Я просто говорю, что вижу.

И снова вот это — без нажима. Просто факт.

Я сделала ещё глоток воды и вдруг поняла, что не хочу больше разговаривать как будто через стол. Не потому что слова закончились. Потому что они уже сделали всё, что могли.

Я подошла к нему сама.

Очень медленно. И очень спокойно.

Он не шевельнулся, только поставил стакан на столешницу. Я положила ладонь ему на грудь, почувствовала под рубашкой тепло, спокойное дыхание, ровное сердцебиение. И в этот момент у меня не было ощущения “я кого-то предаю” или “я делаю что-то неправильное”. Наоборот. Было чувство, что я впервые за очень долгое время выбираю не из страха, не из одиночества, не из мести и не от тоски. А просто потому, что хочу.

Он коснулся моей щеки пальцами, как будто давая мне ещё секунду передумать. Я не передумала…

А утром я проснулась на его груди и это было так правильно и так хорошо, словно я снова вспомнила что женщина и что имею право на счастье.

Сначала даже не поняла, где нахожусь. Было тихо, светло, по утреннему серо, где-то далеко шумел город. Под щекой — тёплая мужская кожа, знакомый ритм дыхания, но не тот. Другой. Спокойный. Без тяжёлого сна человека, который всё время что-то несёт в себе.

Я открыла глаза.

Илья ещё спал. Лежал на спине, одной рукой обнимая меня так естественно, будто это не было ни подвигом, ни случайностью. Просто тело само решило, что так правильно. Лицо во сне у него было совсем другим. Мягче. Моложе. Без этой вечной собранности, без усмешки, без прищура. И я как идиотка смотрю на него слишком долго.

Не с утренним “боже, что я наделала”. А с какой-то очень тихой, тёплой ясностью.

За окном начиналось обычное утро. Мой сын был не дома. Мой бывший муж остался в прошлом не только на бумаге. Моя новая работа ждала меня завтра. А я лежала на груди мужчины, которого когда-то вообще не видела, как мужчину.

И мне не хотелось отматывать ничего назад.

Я чуть пошевелилась. Илья открыл глаза почти сразу, будто у него внутри стоял какой-то встроенный датчик моего пробуждения.

Посмотрел на меня. Потом улыбнулся. Спокойно. Без лишнего.

— Доброе утро, Кошкина, — сказал тихо.

Я засмеялась, не поднимая головы.

— Господи, ты вообще собираешься когда-нибудь перестать меня так называть?

— Нет, — ответил он. — Тебе идёт эта вредная фамилия.

Я подняла на него глаза.

— Тогда ладно, — сказала. — Доброе утро, Хайруллаев.

И почему-то именно в этот момент, без пафоса и без каких-либо громких слов я поняла одну очень простую вещь.

Жизнь не возвращает тебе то, что сломано. Она вообще редко что-то возвращает.

Но иногда, если очень долго выбирать себя, пережить боль, выжечь изнутри всё гнилое и перестать просить любовь там, где тебе подсовывали только привычку и удобство, она вдруг даёт тебе другое.

Не лучше. Не громче. Не “навсегда”. Просто другое. Честное. Тёплое. И твоё.