Глава 5

Он словно выбил комбо: раздражён, зол, уставший и явно недовольный тем, что провёл ночь в машине. Однако я вчера тоже не в спа побывала после той бомбы, что он взорвал в моём сердце своими безжалостными словами. Ему ещё хватает наглости делать вид, что я в чём-то перед ним виновата. Поэтому моё лицо не выражает ничего. Я полностью исключила эмоции, и снаружи он мог бы видеть, возможно, лишь спокойствие и безразличие. Я открыла дверь и сразу же развернулась, чтобы уйти обратно на кухню. Мне хочется есть. И хочется его помучить. Если он думал, что спать в машине – это неприятно, то пусть попробует мой временный игнор. Набрав в тарелку ужин, я накрываю для себя ужин. Сажусь за стол и включаю телевизор. Из спальни доносится возня, удары ящиков комода. Затем – громкий топот и хлопок двери ванной. Когда в душе включена вода, это слышно и на кухне. Поэтому я точно знаю, что он пошёл купаться. Выдохнув, я начинаю есть. На самом деле я так взволнована, что аппетита словно нет. Но я голодна – по крайней мере, была до его прихода. Поэтому продолжаю жевать, пока вода в душе не выключается. Федя не выходит сразу. Как и всегда. Жужжание бритвы, которую я ему подарила на день рождения, длится не больше пяти минут. Лишь после этого он выходит. Всё это время я сижу с ложкой у рта и оживаю, когда его шаги приближаются к кухне. Муж останавливается на пороге и прожигает мне затылок своим явно недовольным взглядом. – Надеешься на то, что я подавлюсь и умру? – Угомонись, а? – подходит к плите и поднимает крышку глубокой сковороды. – Есть хочу. – А тебя что, за пределами квартиры не покормили? – спрашиваю, не шевелясь. Сегодня я его обслуживать не собираюсь. – Я в машине ночевал. – Почему? Он разворачивается и впивается в меня таким злым взглядом, что я с трудом сдерживаю смех. – Что? – Поиздеваться, я так понимаю, решила? – Федя, а ты случаем ничего не перепутал? – Таня, я сказал: хочу есть, не капай на мозги. – Я их сейчас пожарю, чтобы ты наелся. Давай-ка проясним. Ты заявляешься сюда, делая вид, что я обидела сорокапятилетнего дитятку, в то время как я сходила с ума после твоего заявления о разводе. Ты роли случайно не перепутал, дорогой? Он, не слушая меня, берёт тарелку, набирает полную еды и садится за стол на своё привычное место. – Дай пульт, – протягивает руку. – А как же развод? – А что с ним? Подам… – задумывается, – завтра. Я задыхаюсь от возмущения и его непринуждённости. – Нет, ты точно охренел. Я сейчас переверну твою тарелку, и ты снова пойдёшь ночевать на улицу. – Да что ты хочешь от меня, не пойму? Я вчера всё сказал. – Зато я не всё сказала и не всё услышала. Ложку положи. Он опускает её на стол с таким громким стуком, что у меня в ушах звенит. «Задолбала»,– пыхтит под нос, будто я его не слышу. – Что? – орёт на меня. – Что тебе нужно? «Боже, это будет преступление в порыве страсти», – поднимаюсь на ноги и подхожу к плите. Бросаю оставшиеся пару картошин в раковину и перехватываю чугунную сковороду одной рукой, демонстрируя повернувшемуся ко мне Измайлову дно. Надеюсь, такой закон всё же есть в уголовном кодексе. Потому что я буду настаивать на невиновности. Он дёргается в сторону, увеличивая расстояние, заметив в моей руке чугунное орудие. – Ещё раз крикни на меня, пожалуйста, – прошу почти спокойно. – Тань, давай поговорим, – тут же просит спокойно. – Мне что-то кажется, что ты не очень разговорчив, Федя. Поэтому постою тут. Он кивает и сглатывает. – А теперь говори. – Что? – Правду, милый. – Я уже сказал. – Эта правда меня не удовлетворила. Ты хоть знаешь, что творишь? Если у тебя есть претензии, вопросы или предложения – говори. Мы всё обсудим. А ты пришёл со своим «надоело». – Потому что надоело, Таня. Что непонятного? – У меня это «надоело» за годы нашего брака раз пять всплывало. Однако я всё ещё твоя жена. Потому что, когда в моей голове звучало это слово, я, засучив рукава, работала над нашей семьёй. – Я не знаю, что ты придумала в своей голове, но я говорю тебе ровно то, что чувствую. Я устал. Я хочу… – Чего? – спрашиваю, когда он замолкает на следующем слове. – Свободы? Не так ли? – Пусть будет это слово. Вполне подходит. Я качаю разочарованно головой. – Тебе действительно плевать на меня и на нас? Захотелось новизны? – Да нету никаких «нас», Таня. Ты что… ты реально не понимаешь этого? Встаёт, упирает руки в бока и вздыхает, опустив голову так сильно, что подбородок касается груди. А у меня внутри всё замирает и перемалывается, будто кто-то вмонтировал в мою душу мясорубку и настало время её включать. – Ты что такое говоришь? – спрашиваю надломленным голосом. Внезапно теряю весь запал, и рука со сковородой опускается. Чуть ли не падает на пол, потому что силы покидают. Потому что речь уже не об этом проклятом «надоело», речь о любви, которой, как оказалось… нет? Но как давно её там нет? – Хм? Я спрашиваю, что ты такое говоришь, Фёдор? Мне до этого момента казалось, что это больше смахивает на какой-то бзик или попытку всколыхнуть нас обоих… да что угодно от дурной головы, но не то, что есть на самом деле. – Я говорю, Таня, что мы были рядом по привычке, а не по любви. Может, вначале она и была. Но не сейчас. Он указывает пальцем в грудь, чуть левее, если быть точной. Указывает туда, где у меня всё болит. Именно там. Но у него, видимо, нет. – Тут уже ничего нет. Не осталось. Прости! И от этого «прости» меня всю сотрясает. Это гнев, боль, претензия и снова боль. – Уходи! – говорю твёрдо. – Тань, я уйду, просто… – Я сказала тебе: уходи. Делаю шаг к столу. Хватаю его тарелку и бросаю её в раковину. Еда выплёскивается, и разбивается посуда. Но мне плевать. – Ну и зачем ты это сделала? – По той же причине, по которой ты сейчас указывал на грудь. У меня тоже ничего не осталось. Он качает головой и поворачивается к окну. – Дай хоть вещи собрать. – На это потребуется время. Ты помылся, перестал вонять, теперь иди. – Я… – Да чтоб тебя! – психую и выталкиваю его сначала из кухни, затем снова за дверь. Иду в комнату, выдёргиваю телефон с зарядкой из розетки, хватаю пиджак, в котором он был, сумочку и обувь и выбрасываю на лестничную площадку. Не слушаю ни слова, закрываюсь на замок и иду в комнату делать единственное, что сейчас может успокоить – собирать его вещи.