Глава 22 · Цена

Меня обволакивает тяжёлый, вязкий туман. Я проваливаюсь в него снова и снова. Лишь редкие вспышки ощущений — острый холод, тупая боль в висках — на миг выдёргивают меня на поверхность.

В одной из таких вспышек я вижу его. Совсем рядом. Моё лицо прижато к груди, я чувствую плотную ткань его рубашки под щекой. Хозяин несёт меня на руках?

Его грудь вибрирует от шагов, и этот низкий, ритмичный гул убаюкивает. Я снова тону.

Пытаюсь открыть глаза. Веки — будто из свинца. Где я? Под спиной что-то твёрдое, неуютное. Холод. Он проникает сквозь одежду, сквозь кожу, до самых костей. Тело сводит судорогой, я пытаюсь сжаться, но оно не слушается — чужое, тяжёлое, разобранное по частям.

— Х-холодно…

Слово вырывается само, хриплое и сиплое. Я слышу его будто со стороны.

Потом — тяжесть сверху. Грубая шерсть царапает щеку. Одеяло. Ненадолго становится чуть легче — призрачная тень тепла. Но внутри продолжает бушевать свой собственный огонь, сухой и беспощадный. Мышцы ноют, каждый сустав зажат в тисках.

Снова падаю в туман. В нём мелькают обрывки: недовольное лицо Дия, тяжесть полена в руках. Лурд… Его тревожный, протяжный вой. Он звал. Нужно было дойти… Пальцы коснулись ледяных прутьев, и земля ушла из-под ног.

Голоса над головой. Глухое бормотание Дия и другой — ровный, отточенный, режущий воздух. Хозяин говорит уверенно, осознавая вес произносимых слов.

— … лекарем.

— Господин, вы уверены?

В этой короткой перепалке — целая бездна. Непонимание. Тихий укор. Зачем? Зачем для какой-то служанки такие хлопоты?

Шаги. Тяжёлые, удаляющиеся. Остаюсь одна в этом зыбком полусне. Мысль, слабая, но цепкая, пробивается сквозь жар: «Лекарь. Это деньги. Если их вычтут из моего жалования, то я не смогу выплатить долг». Даже в этом ужасном состоянии я думаю о долге, боюсь потерять себя, став рабыней.

Пытаюсь шевельнуть рукой, сбросить одеяло. Пальцы лишь слабо дёргаются. Вместо этого на лоб опускается что-то тяжёлое и тёплое. Влажная ткань пахнет травами — ромашкой, чем-то горьким, полынным. Вдыхаю полной грудью приятный аромат трав и на миг погружаюсь в детство. Туда, где была жива бабушка и лечила ромашкой, всё начиная от воспалённого горла до прыща, что выскочил на моём носу накануне дискотеки.

Кто-то возится рядом. Шарканье, звон ложки о миску. Дий. Он ворчит себе под нос о «блажи» и «неженках». Мне всё равно. Тёплая влага просачивается в кожу, разжижая туман в голове. Дышать — чуть-чуть, но легче.

Я снова на грани сна, когда слышу, как пододвигается стул. Ножки слегка скрипят, когда хозяин садится на него. Я не вижу его, но кожей чувствую его присутствие в комнате. Напряжение, холодное внимание. Я замираю, притворяясь спящей глубже, чем есть на самом деле. Позор жжёт меня изнутри ярче лихорадки. Он видел меня такой… беспомощной, жалкой, валяющейся в грязи. Вся моя дерзость, весь натянутый каркас независимости рассыпались в прах.

— Поставь здесь и иди.

Его голос тихий, но абсолютный. В нём — приказ. Шаркающие шаги Дия отступают.

Тишина. Глубокая, густая. Её нарушает только моё прерывистое дыхание. Он не уходит. Он сидит. Наблюдает? Контролирует? Мысль о его взгляде, скользящем по моему лицу, по контурам тела под грубым одеялом, заставляет внутренне съёжиться. Зачем он здесь? Из долга? Из-за раздражения, что его порядок нарушен?

— Нужно выпить отвар. Он остыл.

Голос сухой, констатирующий факт. Я вздрагиваю. Он знает. Знает, что я в сознании.

— Я знаю, ты слышишь. Открывать глаза не обязательно.

Рука — твёрдая, уверенная — подхватывает меня под шею, приподнимает. Я нахожу в себе силы приоткрыть веки. Мир плывёт, застилается влажной пеленой. Вот и дно. Ниже некуда.

К губам прикасается тёплый ободок чашки. Первый глоток. Горько, противно, пахнет землёй и кореньями. Сразу давит кашель, тело сотрясает спазм.

— Пей.

Он не проявляет нетерпения, просто ждёт. Делаю второй глоток, борясь с тошнотой. Третий. Понимаю — иначе не поправлюсь. Выпиваю до дна.

От усилий покрываюсь липкой испариной. Веки сами падают, как у куклы из детства — положил, и глаза закрылись. Я сейчас — та самая кукла.

Туман снова накатывает, но уже не такой густой. И сквозь него пробивается новый звук. Негромкий, размеренный. Шорох переворачиваемой страницы. Он… читает? Сидит тут и читает, пока я брежу?

Этот простой, бытовой звук обезоруживает сильнее крика. В нём — пугающая нормальность. Я уже не просто служанка, умирающая в углу. Я стала чем-то, что требует его присутствия. Это не укладывается в голове. В этом жестоком мире, где муж может сделать жену рабыней, я попала в дом к самому человечному из драконов.

Жар начинает отступать. Не сразу, а волнами. С каждой отлившей волной я становлюсь более реальной, более «здесь», и более уязвимой. Лежу, притворяясь спящей, и слушаю, как он переворачивает страницы. Этот звук становится якорем. Границей между бредом и реальностью.

И сквозь слабость, сквозь стыд, прокрадывается странное, тихое чувство. Я не одна. Обо мне заботятся.

Но я боюсь думать об этом. Боюсь надеяться. Боюсь открыть глаза и увидеть в его взгляде ту же привычную ледяную оценку.

Поэтому я просто лежу. Дышу. И слушаю шорох страниц в тишине, которую он собственноручно создал и поддерживает. Это моя новая, хрупкая реальность. И пока она длится — мне не так страшно. Когда приходит лекарь, мне уже немного лучше. Жар отступил под натиском горького отвара, но слабость осталась — тягучая, всепроникающая, вымывающая из костей всякую твердь.

Лекарь — мужчина грузный, тяжело дышит, раскладывая инструменты на краю стола. Его осмотр методичен и беспристрастно-унизителен: холодные пальцы на запястье, требование освободить плечи для прослушивания лёгких, металлическая ложка, заглядывающая в горло. Мне противно. Мне стыдно. Потому что они оба — и Дий, и хозяин — стоят у входа и смотрят. Не отворачиваются. Их внимание — физическое давление на мою оголённую кожу.

Лекарь обтирает лоб платком, поправляет очки на переносице.

— Не извольте тревожиться, господин Мерант, — говорит он, и голос его жирный, успокаивающий. — Болезнь, несомненно, лёгочная, но не из смертельных.

Господин Мерант едва заметно вздрагивает уголком губ, будто от прикосновения чего-то скользкого. Наверно, ему не нравится, когда произносят его фамилию, а может, не хочет, чтобы я знала. Но я уже знаю и не обращаю на это внимание.

— Пропишите необходимое лечение, — отрезает он, и в голосе — сталь.

Лекарь мягко постанывает, перекладывая весы в чемодане. Его глаза, маленькие и блестящие за стёклами, скользят по моему лицу, по грубому одеялу, по босым ногам. В них — быстрый, профессиональный расчёт.

— Лечение, разумеется, есть, — начинает он осторожно. — Солодка, мать-и-мачеха. Но потребуется, и кое-что посерьёзнее. Мазь. Я делаю её под заказ, потому что её ингредиенты невероятно дороги. — Он делает паузу, полную красноречивого сочувствия, обращённого не ко мне, а к хозяину. — Боюсь, господин, положение вашей служанки… не позволит ей такое позволить.